Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 23)
– Ты какая-то… не такая, – выдыхает, вглядываясь в мое лицо так, будто ища в нем изъян.
– Не говори глупостей, – улыбаюсь как можно мягче.
– Ты такая… довольная?..
– Вова, – скоро мне надоест с ним сюсюкать. – Не говори ерунды.
– Ерунды, – эхом повторяет он. – Говоришь прям как она…
– Кто?
– Твоя мать. Только сейчас я заметил, как вы похожи.
Не могу сдержать смешка.
– Надеюсь, ты не хочешь и меня убить?
– Ты… – В его глазах вспыхивает новый огонек страха. – Бог мой… Это ведь… ты.
– О, – выдыхаю облегченно, – так даже лучше. Между близкими людьми не должно быть секретов.
Кажется, он побледнел еще сильнее. Лицо осунулось, под глазами залегли темные пятна.
– Ты не отрицаешь? Возможно ли?..
– Возможно. Я же тебе говорю: между близкими не должно быть секретов. Мы теперь – очень близкие люди. Куда ближе, чем могли бы быть.
– Ты ЭТО называешь секретом? Весь этот кошмар? Хотя не в этом дело. Совсем не в этом…
Он закусил губу.
– Я убил ее, защищая тебя. Она узнала?
– Вот что мне в тебе больше всего нравится, – говорю вполне искренне. – Сдержанность. Настоящая, природная, а не напускная, как у моей матери, которая чуть что лопается, как мыльный пузырь. Ты не носишь масок. Никогда. И стоек, как дуб. Даже сейчас…
– Отвечай!
Голос его тверд и холоден. Похоже, мои слова совсем его не тронули. Неприятно.
– Она узнала?
– Только сейчас. То есть, когда пришло время. Поверить, правда, никак не хотела.
– Время чего?
– Узнать, чего же еще.
– А что за время, по-твоему, сейчас?
– Я уже сказала: поговорить с полицией, дождаться, пока все уляжется, а потом – уехать. Вместе.
Он закусывает губу, морщась, словно от боли.
– Зачем тебе это?
– Ну как же… Ты мне подходишь. Ты сильный, мужественный, у тебя есть характер. И, возможно, я жду от тебя ребенка.
– Что?!
Непонятно, чего в его взгляде больше – неверия, радости или страха. Наверное, всего поровну.
– Я просчитала все по дням. У меня сейчас овуляция. Ты пришел в самую подходящую ночь. И я буду рада, если все получится. Очень. Я так и планировала.
– Ты безумна, – стонет он, ероша руками густые волосы.
– Вовсе нет. Просто я хочу покоя. Семьи. Хочу быть с тобой и родить девочку. И чтобы у нее были красивые, длинные косы. И хорошее, светлое детство, которого не было у нас с тобой. Чтобы мать не била ее, не унижала, не калечила…
Мы молчим. И молчание наше плотное и тяжелое, как расплавленный металл. Не выдержав его напора, Вова роняет лицо в ладони. Плечи крупно дрожат. Неужели плачет? Странно, мои щеки тоже как будто бы мокрые…
– Вова, – шепчу, подойдя близко-близко, кладя подрагивающие ладони поверх его пальцев. – Ты нужен мне. Нужен, как никто. Я понимаю тебя, чувствую. Уверена, и ты тоже. С первой нашей встречи я поняла, что мы должны быть вместе. Ты и я. И наша девочка.
Он молчит, вбирая каждое произнесенное слово, впитывая каждый вздох, сорвавшийся с губ.
Я же продолжаю, потому что уже не в силах остановить поток, рвущийся изнутри:
– Все сложно, очень сложно, но я справлюсь. Мы справимся. Одиночество – вот настоящий убийца. Не я. Именно оно рушит все, ломает души, иссушает. Так случилось с моей мамой. Она высохла, огрубела, утратила то, ради чего должен жить каждый человек. Каждое живое создание! Она лишь гналась за химерой, заставляла и меня делать это. Ей не нужно было счастье, ведь его так сложно ваять из жесткого, неприглядного камня жизни, тем более в окружении таких же иссушенных людей. Быть счастливым – это тяжелый труд. Даже нет, это постоянная война с собой, с суровым враждебным миром, со своими демонами. Поэтому проще избрать миражи и гоняться за несуществующими идеалами. Так сделала мама. Она перестала видеть реальность. Меня перестала видеть! А ведь у нее ближе меня никого не было… Но с нами такого не случится! Мы поможем друг другу. Создадим вместе свой кусочек рая…
– Замолчи… прошу…
Он отстраняется, всхлипывая.
Мои слова, коснувшиеся самых потаенных глубин одинокой души, терзают его. Я вижу: об этом он мечтал, как и я. К этому всегда стремилось его жаждущее любви сердце. Любить, быть любимым, жить, сея жизнь и свет, преумножать любовь, а не страдания.
– В жизни все нужно добывать, само в руки ничего не падает. И иногда ради счастья приходится приносить большие жертвы. Непомерно большие… Но мы будем вместе, и все плохое станет лишь темным закоулком памяти, – говорю, пытаясь дозваться до его разума.
– Закоулком, полным трупов ни в чем не повинных людей? – кричит он сквозь слезы. – Почему? Почему ты делала это? Как это связано с тем, что ты сейчас говоришь? Мы ведь действительно могли бы быть счастливы, если бы не ты!
Снова этот вопрос без ответа: почему?
– Если бы я знала… – шепчу скорее себе, чем ему. А потом добавляю чуть громче: – Наверное, я поломана. Другого объяснения нет.
С улицы доносится топот множества ног. Беспокойный гул голосов.
Момент настал.
– Решайся, спасай нас, – говорю тихо, чувствуя, как что-то странно сжимается в животе. – Пожалуйста…
– Нет, – выдыхает он, и мир расплывается размытым пятном. Распадается на миллион кусков моя вера в чудо.
– Умоляю…
Я совсем уже не узнаю себя. Разве я так могу?
– Нет, – повторяет он беззвучно, одними губами.
– Зубов! – кричат снизу. – Не двигаться! Мы поднимаемся!
Вова напряженно молчит. Я опускаюсь на пол, стоять как-то вдруг стало тяжело.
В люке, соединяющем этажи, появляется вооруженный полицейский, торопливо карабкается по неудобным ступеням. За ним – еще двое. Для моей комнатушки слишком много народу.
– Вы как? – склонившись ко мне, спрашивает один из вошедших. В ответ только лишь киваю: мол, нормально.
В сопровождении потока дежурных, незапоминающихся фраз Вове надевают наручники. Он не сопротивляется, молчит. Только лишь смотрит на меня болезненным, измученным взглядом. Щеки уже сухие, но плечи вздрагивают, будто от всхлипов. Я смотрю в ответ, закусив разбитую губу, которая от этого снова начинает кровоточить. Он не обвиняет меня, я не обвиняю его, но оба мы хорошо понимаем, чем все закончится.
– Володя! Володя! – голосит снизу теть Галя, пытаясь прорваться к люку. – Что происходит?!
Кто-то – видимо, одна из соседок, – пытается ее успокоить, но тщетно.
Спускаться на первый этаж процессии из полицейских и нас с Вовой приходится тоже неловко, по одному, скрипя старыми ступеньками. Ссутуленного Вову уводят из домика, наверняка в импровизированный штаб, чтобы допросить. Теть Галя с причитаниями семенит следом, крича, чтобы ее сына отпустили. Я тоже зачем-то бреду за ней, пока кто-то из полицейских мягко, но настойчиво не останавливает меня.
– Побудьте лучше дома. Придите в себя, водички выпейте. Еще много работы предстоит.
Молча останавливаюсь. В глазах все так же мутно. Что это со мной?
Соседи с ближайших участков глазеют и шепчутся, толком не понимая, в чем дело. Вскоре всем им снова придется пообщаться с полицией, рассказать, кто что видел и слышал. Сколько лет они еще будут вспоминать этот дачный сезон? Много, наверное. Но мне этого уже не узнать, потому что я уеду.
Один полицейский, склонившись над бездыханным телом матери, делает снимки. Его напарник сосредоточенно записывает в блокнот.