Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 25)
Глава двадцать третья
Вова подскочил на нарах, тяжело вдыхая спертый, отдающий сыростью воздух. В висках пульсировало, перед глазами плясали темные точки. От кислого запаха собственного пота мутило.
Снова он толкнул. Снова – глухой удар. И тишина. Живая, вибрирующая, оглушающая. Сколько времени прошло? Сколько бесконечных дней? Месяцев? Лет? Владимир мог сказать с трудом. Облезлые грязно-зеленые стены и крохотное зарешеченное окошко под изжелта-серым потолком превращали каждый из дней в сплошное вязкое и бессмысленное ничто.
И сам Вова стал ничем.
Но когда это случилось? Когда он попал сюда? Или когда Тая привела девочку, их дочь, с отрезанными от трупа волосами на голове? Эти проклятые, вызывающие озноб ободки… Почему он тогда смолчал? Он мог бы сорвать улику, отдать полицейским, они бы провели экспертизу и тогда…
Или когда его вызвали в прокуренный большой кабинет, чтобы сказать: «Твоя мать умерла, парень. Инсульт. Довел тетку, сволочь». Как давно это было? Черт, все так смешалось.
Ничто… Ничто… Ничто…
Одна лишь гулкая, отвратная пульсация в висках. Биение жизни, что теперь стала страшнее смерти.
Нет. Нужно подумать. На это он пока способен.
Таким он стал еще тогда, когда промолчал, все узнав о Тае. Дурак. Ведь все могло быть иначе. И он мог остаться человеком и жить спокойно где-нибудь. С поломанной душой, разбитым сердцем, но жить.
Но он смолчал.
Почему?
Не потому ли, что Таисия тоже молчала тогда, не кричала: «Это он! Он убийца!» – смахивая его тем самым с шахматной доски своей партии, как отыгранную пешку. Просто смотрела и молчала. Это ведь не она подставила его. Или она?
На суде Тая плакала. И до суда, судя по красным глазам и осунувшемуся лицу, – тоже. Могло ли это быть очередным ходом? Конечно. А могло и не быть. Все, что говорила она там, на крыше, не было ложью, Вова хорошо это знал. Криком одинокой исковерканной души, словами безумия, искаженной до абсурда любви, чем угодно, но только не ложью. В тот момент Таисии просто незачем было лгать.
Потому ли он смолчал, что где-то в глубине души – нет, будем честными: каждой клеточкой своего сердца – желал того, что предлагала девушка. Новой, счастливой жизни, где родители не калечат своих детей ни словом, ни делом, где между близкими людьми нет секретов. Где рядом с ним будут лишь радостные, улыбающиеся лица.
Вот что сковало молчанием губы.
Иллюзия, мучившая его так долго и волей случая разделенная с Таей. Химера, заманившая во тьму.
Тьма повсюду. И не найти уж тропы, чтобы выйти из нее, все потонуло в бесконечном мраке.
Владимир сам это выбрал, неважно, сознательно или нет.
Пошарив сухими пальцами в нагрудном кармане рубахи, несвежей и вызывающей отвращение, как и все вокруг, он вытащил фото девочки. Дочери. Красивой, как мать, улыбающейся малышки с такими же серыми, как у него самого, глазами. Сможет ли Тая дать Лене все то, о чем мечтает? Хватит ли у нее сил и, главное, воли? Она умна и всегда идет к своей цели, она должна добиться того, чего хочет. А хочет – по-настоящему желает – лишь света, хоть и посеяла столько тьмы. Вот только совсем непросто остаться хорошим человеком в мире, объятом тьмой.
Жизнь – такая игра, где и самый умелый игрок не может просчитать все ходы.
Теперь, выбывая из нее, Вова видел это как никогда отчетливо. Как слепец, смывший бельма чудотворной исцеляющей водой.
Интересно, сложись все иначе и согласись он сделать все так, как хотела Тая, смог бы он жить? Обычно, как все: завтракать, обедать, ужинать, ходить на работу и учить дочку кататься на велике и коньках? Целовать и ласкать жену, ездить с семьей на дачу или на море… И каждую ночь видеть во сне лежащую на земле женщину со свернутой набок, как у сломанной куклы, шеей. Чувствовать болезненную дрожь в руках, толкнувших ее. И просыпаясь разбитым, как сейчас, смотреть, как жена надевает на голову дочери очередной кровавый сувенир и та, довольная, красуется перед зеркалом. Кто знает, быть может, привык бы.
Только это уже неважно.
Теперь он – ничто.
Одно лишь фото в дрожащих пальцах имеет смысл. И частые капли, падающие на радостно улыбающееся лицо. Лицо, ради которого он доверился тьме и смолчал.
И рубашка.
Черт возьми, эта вонючая дрянь все же способна принести хоть какую-то пользу.
Глава двадцать четвертая
Осень в этом году выдалась чудесная. Золотой с багрянцем парк дышит спокойным безветренным теплом и радует истосковавшийся по ярким краскам взгляд. Каблуки, тут и там ритмично стучащие по дорожкам из брусчатки, как будто напоминают: нужно наслаждаться каждым мигом, потому что вот-вот придет зима с ее холодами, хмурыми днями и бесконечным ожиданием весны.
Встаю с нагретой еще по-летнему ласковым солнцем скамейки.
– Как мороженное? – спрашиваю, залезая в сумочку за сотовым.
– Вкуснота! – улыбается пухлощекая малышка, болтающая рядом ножками. Губы у нее ярко-красные и блестящие от только что доеденного фруктового льда.
– Ну что, пойдем? – улыбаюсь в ответ и беру ее крохотную ручонку. Девочка кивает, и мы дружно встаем с лавочки. Поправляю на ней красивое, яркое платьице и прическу: две длинные, толстые косы, доходящие до самой талии. Мою гордость. С такими плетеный ободок на голове выглядит излишеством, но Леночке он очень уж нравится, поэтому и носит. Как и остальные семь.
На остановке почти пусто. Автобуса здесь ходит всего два, и оба – в места, не особо приятные: до городского кладбища и до тюрьмы. Последний как раз нам и нужен.
– Мамочка, а папа точно нас еще ждет? – вдруг спрашивает Лена, когда я помогаю ей подняться по высоким ступенькам подошедшего автобуса. Я немного растерянно смотрю на малышку. Таких взрослых вопросов в ее четыре годика я не ожидала. Действительно: ждет ли? Когда мы приезжали к Вове в предыдущий раз, он совсем не был настроен на общение. Сидел молча, ссутулившись, на меня не смотрел, только на дочь. Но слушал все, что я говорила. Я видела это по глазам. А говорила я много. О том, как Леночка постоянно расспрашивает о папе, а я рассказываю, что папа ее – самый добрый и сильный мужчина на свете. Что он спас меня от плохого человека и его за это посадили в тюрьму. И это чистая правда. С того лета я не убиваю. Еще рассказываю, как доченька хорошо себя ведет и быстро учится всему новому. О бездомном хромоногом щенке, которого упросила меня взять домой. О многом. Особенно о том, как нам его не хватает.
– Конечно, ждет, – отвечаю с улыбкой, хотя на самом деле не знаю ответа и вряд ли когда-нибудь узнаю.
Ехать долго, целых полтора часа. Казалось бы, поразмышлять можно о разном. Но в голове странно пусто. Вова, как же ты там?..
Когда высокий дородный полицейский ведет нас к помещению для свиданий, Лена с любопытством озирается по сторонам. Наверное, за полгода забыла, как тут и что. Завидую. Хорошо быть ребенком.
– Вы к кому? – тихо и бесцветно бубнит мужеподобная женщина в фуражке, которой нас передал провожатый.
– К Владимиру Зубову, – отвечаю ей в тон. Пусть тоже ушки поломает. Может, научится говорить громче.
Дама глядит недовольно, если не сказать сердито.
– Вас что, не предупредили?
– О чем?
– О чем, о чем… Чтобы не приезжали! – с нескрываемой злостью бросает «полицайка». По-другому и не назовешь. – И ребенка чтоб зря не таскали! Нечего тут детям делать!
– Вы не кричите, – ледяным тоном выдавливаю, ощущая неприятный холодок в районе живота. – Лучше нормально все объясните.
– Умер ваш Зубов. Повесился вчера. Так что уходите.
Слова иногда оглушают даже сильнее, чем удары.
– Что? – тупо переспрашиваю, чувствуя, как пол под ногами становится мягким, как наполовину сдувшийся батут.
– Вы что, глухая? Повесился он. Вчера. В морг уже увезли. Вам позвонят, когда можно будет забрать. Уходите, я вам говорю! И вот это… – она нервно порылась у себя в столе, – заберите! – И бросила передо мной фотографию Лены, внизу которой было мелко нацарапано: «не надо больше».
– Мама? Мама? Папа умер? Да? – испуганно лопочет Лена, когда я неловко тащу ее по полутемным коридорам к выходу. – Он уехал, да? Далеко?
Малышка, как же тебе везет, что ты еще не понимаешь.
– Далеко. Очень далеко, милая.
«Умер ваш Зубов. Повесился вчера. В морг уже увезли».
«Не надо больше».
Иногда слова оглушают даже сильнее, чем удары. И такие слова обычно въедаются в душу на всю оставшуюся жизнь.
Если она вообще существует, эта жизнь.
Таисия не замечает, как садится на прохладные каменные ступеньки за высокой оградой. Но что-то мягкое и теплое нежно касается лица, стирая неудержимо льющиеся слезы, и женщина вздрагивает, будто просыпаясь. Серые, как летние тучи, глаза дочери глядят испуганно и тоже вот-вот наполнятся влагой.
И Таисия, наконец-то осознает: вот она, жизнь. Жизнь настоящая. И снимает с детской головки проклятый ободок. Действительно: не надо больше. Леной все началось – на Лене и прекратится.