Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 21)

Щелк – и коса с глухим стуком ударяется об пол.

И противник резко отступает. Неожиданно утратив опору, мое напряженное, как тетива лука, тело с грохотом валится со стула, при этом увлекая за собой зеркало.

Потирая рукой ушибленное бедро, вонзаю в мать воспаленный, неистовый взгляд.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – хрипло, совсем не по-детски выдавливаю, неловко поднимаясь на дрожащих, мокрых от мочи ногах.

– Ты еще очень пожалеешь о своем поведении, а об этих словах – в особенности, – кривит она губы. – А сейчас – марш в комнату и подумай о том, как ты себя ведешь.

– Я хочу, чтобы ты умерла.

Ее глаза не отрываясь смотрят в мои.

– Иди в комнату, приведи себя в порядок.

То, что она будто и не слышит меня, настолько обыденно и привычно, что я успокаиваюсь и – по привычке же – выполняю приказ. Мне уже нет дела ни до чего, усталость вдруг обрушивается на меня, вытесняя все: и чудовищную обиду, и унижение, и затаившуюся где-то глубоко-глубоко в сердце ненависть.

С того самого дня Лидия Степановна Егорова, учитель географии высшей категории, седая, никогда не знавшая косметики и присущей любой женщине от природы мягкости, но знавшая, как ей казалось, все об этой жизни, стала матерью идеального ребенка. Без пушистой светлой косички – охота к плетению у меня отбилась (до поры до времени, правда), но зато с отличными оценками, примерным поведением и целой гроздью сверкающих медалей за спортивные достижения. Но мне кажется, что потеряла она нечто гораздо, гораздо большее…

Глава двадцатая

И вот сейчас, спустя пятнадцать лет, я смотрю на эту женщину через форточку, соединяющую мою комнату с крышей. В этот момент она такая жалкая, такая испуганная, такая… несчастная?..

Неторопливо открываю дверь. Женщина резко оборачивается на еле уловимый шелест хорошо смазанных мною петель.

– Таисия, Таисия… – чуть слышно шепчет она, протягивая ко мне трясущиеся морщинистые руки. Я наклоняюсь, протискиваюсь в махонькую, подходящую по росту разве что ребенку дверку. Что ж, можно и поговорить, торопиться все равно некуда. Впереди – финальная сцена.

– Мамочка, как же отвратительно ты выглядишь, – говорю, придирчиво осматривая всклокоченные седые волосы, съехавшую с одного плеча стариковскую цветастую ночную рубашку, тощее тело с желтоватой кожей. – Ну как, нравится тебе мое гнездышко?

Губы женщины кривятся в жалкой гримасе, как будто она вот-вот заплачет. Но бесцветные глаза остаются привычно сухими. Знали ли они вообще, что такое слезы?

– Таисия, – повторяет уже совершенно не властный голос. – Что все это значит? Объясни мне.

Сдержанно усмехаюсь.

– Неужели ты не понимаешь? Ты же умный человек, ты всегда это говорила.

– Не паясничай, сейчас совсем не подходящее время, чтобы…

– …чтобы показывать свой характер, – продолжаю слышимую, наверное, миллиард раз фразу. – А когда подходящее, мама? Когда?

Похоже, столь вызывающий тон подействовал на женщину исцеляюще, потому что она встала, а лицо ее приобрело привычное выражение стального бесстрастия.

– Я беспокоилась за тебя, – холодно произносит она. – Я видела… Видела, как кто-то поднимался к тебе. Я подумала…

– Подумала, что это убийца? Так правильно же подумала. Как всегда, мама.

В глазах ее читается явное замешательство.

– Это Володя, да? И почему ты говоришь об этом… так? И… что это все такое? – Она указала дрожащей рукой на столик.

Я улыбаюсь. Приятно, что меня спросили о сокровищах и я могу честно рассказать. Но начнем сначала. Неприлично игнорировать вопросы, тем более мамины.

– Вова ушел недавно. Через вот эту дверь. Но его ты не видела. Только меня, когда я поднималась после того, как проводила его. Я понятно изъясняюсь?

Лицо учительницы напряжено, я чуть ли не вижу, как полученная информация оседает в ее мозгу.

– То есть он… провел здесь ночь? С тобой?

Киваю:

– Именно.

Женщина неопределенно взмахивает руками. Раскрывает и закрывает рот, как вытащенная из воды рыба.

– Но… как же… Я же велела…

– Ты же взрослый человек. Взрослому человеку разве нужно объяснять про отношения мужчины и женщины? – Она качает головой. – Тем более, ты так горишь желанием выдать меня замуж. А то вдруг в девках засижусь.

Мне уже смешно. Переходим к главному.

– Ты спрашивала, что это все такое? – Указываю на свой столик. Женщина лишь молча кивает. Похоже, ее цепкий разум уже давно уловил суть вещей, но та столь пугающая, что сработала защитная реакция – отрицание.

– Приглядись. Там есть знакомые тебе вещи.

Учительница бросает короткий взгляд на столик, но бледнеет и отворачивается. Я же продолжаю:

– Ты наверняка узнала вон те косички, – указываю на самый красивый из ободков, тот, где огненно-рыжие косы уложены в три ряда. – Такие запоминаются надолго, правда? Это Лены Кругловой, с третьего этажа. Помнишь ее?

– Девочке было двенадцать, когда ее нашли в подвале дома с проломленным черепом и отрезанными волосами, – глухим и бесцветным, как у заговорившего во сне ребенка, голосом продолжает мать. – Хорошая была девочка.

Дрожь пробегает по ее поникшим плечам.

– Хорошая, – подтверждаю, беря с подставки ободок и нежно проводя пальцем по ярким сплетениям. – Плохая смогла бы отбиться от девчонки, что старше всего-то на несколько лет. А Лена надеялась, что я ее отпущу. Хорошие люди все такие наивные.

– Таисия, – голос матери прервал всхлип, – замолчи… Замолчи, ради бога!

– Как так? – поднимаю брови. – Разве тебе не интересны подробности? Да и про других хотелось бы рассказать, они того заслужили.

– Это же все неправда, это какой-то бред, – застонала женщина, закрывая лицо руками. От былой Лидии Степановны не осталось и следа.

– Бред это то, чего человек не может объяснить. Я же могу объяснить все-все. Каждый свой шаг.

– Ты была в городе, когда убили Дину!

Она все еще ищет соломинку, за которую можно было бы ухватиться…

– Странно, – игнорируя ее слова, размышляю вслух, – почему ты пытаешься оправдать меня теперь? Ни тогда, когда мои поступки – детские поступки – заслуживали оправдания, даже нет, просили его, а теперь, когда ты знаешь, кто я?

Мать, все еще сидя на полу, впервые за время разговора взглянула мне в лицо, но тут же поспешно отвела глаза.

– Но ты ведь действительно была в городе, – повторяет она, но менее уверенно.

– Вовсе нет. Моя охота шла полным ходом. Выслеживание, изучение, подготовка к действиям.

– Володя под подозрением! Я поняла это при даче показаний! А ты его покрываешь!

– Да уймись ты, – кривлю губы. – Не приписывай моих заслуг другим. Так нечестно.

И тут хрупкий лед ее самозащиты треснул под жаром много лет сдерживаемых эмоций. Наконец-то.

– Нечестно?! – вскрикивает она, кое-как поднимаясь на ноги. – Я всю жизнь на тебя положила! Я делала все, чтобы сделать из тебя человека! А ты… ты… – Ее рука прижалась к груди. Видимо, снова схватило сердце. Фантомные боли, я полагаю.

– Ты и сделала из меня человека. Даже нет, сверхчеловека! Так что радуйся, мама! Радуйся! Я благодарю тебя. И это – чистейшая правда, поверь.

Каждое мое слово причиняет ей боль. По крайней мере, выглядит все так.

– Зачем ты открылась мне? Зачем?! – резко меняет она русло беседы, но не пыл. – Чего ты добиваешься?

– Я домой хочу, – говорю просто и честно. – Осточертело тут торчать. Мы с Вовой поженимся, как вернемся в город.

– По… поженитесь? – Видимо, у нее в голове все никак не сложится цельная картина. – Ты думаешь, что я смогу молчать? Покрывать… все это?

– А что, нет?

Я обожаю провоцировать, что тут поделаешь.

Мать ошеломлена. Ей это даже идет. Зря она вечно супится.