Анна Иванова-Сандлер – Записки тель-авивской матери (страница 2)
Матери, как бы она ни старалась, от младенца семи дней от роду не сбежать. (Пишу эти строчки под нестихающий и разрывающий душу плач моей страдающей дочери).
Первый раз я сбежала, когда дочери было три недели – на операционный стол, удалять отработавший свое аппендикс. После обезболивания и перед наркозом хорошо помню свою мысль – ну хоть посплю.
В палате было восемь пациентов, в том числе женщина, мать одиннадцати детей. Пожалуй с ее истории и начались мои разговоры с женщинами об их жизни и материнстве.
Она была единственной кто мог ходить по палате, потому что ее еще не прооперировали. Я рвалась побыстрее домой к своей трехнедельной Марсии, и для этого мне нужно было встретить хирурга, «гуляя по коридору». Чтобы начать ходить после лапароскопии, нужно было купить компрессионные чулки. Купить-то я их купила у женщины в медицинском халате. Но помочь надеть их она высокомерно отказалась. Мои мытарства с чулками длились долго. В итоге та самая женщина-мать из палаты подошла ко мне и предложила помощь. С благодарностью я приняла ее, и чулок был надет – как мне тогда показалось, взглядом. Я обалдела от скорости. Я и в здоровом-то состоянии сама на себя колготки так быстро не надеваю. Мы разговорились, и выяснилось, что у нее большой опыт заботы о человеке. Потому что она мать одиннадцати человек.
Воспоминания о родах были еще очень свежи, и я всерьез заинтересовалась, что значит родить одиннадцать.
– Мой муж пил, – начала она свой рассказ. А потом сходил с другом на
Путем логических вычислений и аккуратных вопросов, я выяснила, что собрание было сектой адвентистов седьмого дня. Что впрочем совершенно не отменяет ее материнского подвига.
За надеванием второго чулка она рассказала, что у нее есть орден матери-героини, что она получает пособие на всех детей, что оформила свой уход за ними, как работу в домашнем детском саду, что старшей ее дочери 30 лет, а младшему всего семь.
Она 9 лет своей жизни была беременна.
И 16 лет в декретном, прости господи, отпуске.
Государство дало им большую двухэтажную квартиру. Жили они недалеко от меня. Семья у них дружная, все друг другу помогают, старшие сидят с младшими, а у совсем взрослых дочерей уже свои семьи. Одна из них – блогер в Инстаграме, ныне запрещенной в России организации.
Была еще куча интересующих меня в том момент подробностей, но они уже стерлись из памяти.
11 детей. Воистину, мать героиня.
***
Интересно, если бы женщинам в целом и мне в частности кто-то обеспечивал такие условия для работы и материнства, какие я и другие женщины создают своим партнерам, были бы мы успешнее и счастливее, чем сейчас?
***
Проснулась в 9 утра – муж адски грохотал посудой. Больше всего ненавижу просыпаться от громких звуков, еще с детства.
Лет с шести я подолгу жила у бабушки в центре Питера, ездила сама в школу на трамвае и автобусе или доходила пешком до Невского и садилась на автобус уже там. Я обожала жить у бабушки. Там никто не ругался, не нужно было ехать в школу на метро или опаздывать вместе с папой на машине. Там было тихо, бабушка всегда помогала мне с уроками. У нее было какое-то волшебно четкое расписание для моих домашек, и у нее дома получалось сделать все: и телевизор посмотреть, и поболтать по телефону с подругами, а потом и с парнями. Телефон был стационарный, красный, с длинным витым проводом. Стоял на столике между двумя обитыми бархатом старинным креслами. Бабушка всегда готовила завтрак к моему пробуждению, и это было божественно.
Но вот будить она меня любила включив погромче радио на кухне. Как же я ненавидела этот звук. Уже будучи старше, я сказала ей, что утреннее радио делает мою жизнь ужасной, и она перестала его включать или стала делать это значительно реже. Раньше у бабушкиного дома всегда вкусно пахло ванилью и горячим темным шоколадом. Глубокий, успокаивающий, теплый запах дома. Сейчас на месте фабрики Крупской апартаменты бизнес-класса, и бабушки уже нет.
Муж со мной разговаривает по утрам в режиме перерыва между своими совещаниями. А мне все так же хочется тишины. Вся «утренняя нега» остается за скобками моей реальности. Уже давно я не просыпалась в хорошем настроении и в тишине. Не говоря уже о том, чтобы меня ждали вкусный красивый завтрак и горячий кофе, а не остывшая яичница или пригоревшая гречневая каша.
Теперь мне кажется, что встать утром пораньше – это невероятная благодать.
Да, попытки выйти из сумрака бывают разными. Смертельная болезнь, чтобы полежать в тишине – конечно! Реанимация – дайте две.
Лежа в реанимации, я ухитрялась заказывать обои в комнату, мебель, постельное белье, носки и трусы для мужа, подгузники и зимний комбез для дочери, подарки для друзей, еду домой. А еще координировать уборщиц и няню.
Среди вещей, которые все еще радуют по утрам, у меня есть кофейная пара – маленькая темно-синяя чашка и такое же блюдце с узором из золотых цветов.
Из родного Питера я привезла в эмиграцию не так много предметов, которые создают атмосферу.
Золоченая ручка, золотая каемка.
Узоры причудливой жизни.
Вчера собиралась поехать в Ашдод к подруге. Но муж по какой-то неведомой причине не повел дочь в сад. В итоге со мной не случилось два часа моей утренней рутины: кофе, писательства, звонков и просто банальной тишины, чтобы все продумать и собрать. С трудом запланированная двумя матерями поездка так и не состоялась.
Это материнское планирование включает в себя так много переменных и задач, не всякий военный стратег бы справился.
***
Мы снимаем в Тель-Авиве трехкомнатную квартиру в пяти минутах ходьбы от моря. Она стоит 2200 долларов в месяц. Примерно 40% зарплаты моего мужа. Мой собственный доход – 150 долларов. Это пенсия по инвалидности, которую я буду получать еще 4 месяца.
Я хотела оказаться в Израиле в течение десяти лет – с тех пор как училась тут на протяжении года дайвингу, а потом изучала иудаизм, еврейскую культуру и получала неформальное образование на молодежной программе «Маса».
Хороший был год – море, пальмы, тусовки.
Когда приехала в Эйлат – первые два месяца казалось, что я герой сериала «Спасатели Малибу». Вокруг была пустыня, на противоположном берегу скалистая Иордания.
Дискотеки, виски на пляже, вино в торговом центре и на центральной прогулочной набережной. Дайверы, дайвы, затонувшие корабли, огромная манта, коралловые рифы, зеленая кровь из порезанного на глубине 35 метров пальца, «неизвестная плавучесть» имени меня. Попытки найти баланс.
Невероятные поездки неизвестно куда и с кем. Полная свобода воли, выбора, жизни.
Там я, кажется, много писала. Еще учила иврит, преподавала английский, ходила в спортзал, бегала по вечерам до египетской границы.
Кого-то любила, по кому-то скучала, с кем-то спала, с кем-то враждовала.
Наверное, я не была так свободна никогда больше – ни до, ни после.
Это было как снова оказаться в школе, только уже взрослой. Красивой, умной, раскрепощенной и абсолютно свободной – как от прошлого, так и от будущего.
Видимо, это и было то самое пресловутое состояние «в моменте»?
***
С одной стороны, материнство в эмиграции дается нелегко – тут только я и муж, некому «подхватить». Мы не можем сходить на свидание: некому побыть с малышкой в квартире, пока мы уйдем куда-то вдвоем. Мы не можем заболеть все одновременно и должны четко планировать свой график в зависимости от расписания детского сада.
Дочка еще слишком маленькая, чтобы отправить ее на кружок или секцию. На занятия по творчеству мы ходим с ней вместе.
С другой стороны, материнство тут дается легче.
Не нужно одевать Марсию в миллион одежек. Родители на площадке разговаривают не только о детях, но и о ресторанах, музыке, религии, политике. Тут есть приятные включенные отцы, а не только затраханные жизнью матери и алкаши, манимые скамейками.
В Питере скамейки есть только на детских площадках. На улице так просто не посидишь.
В Тель-Авиве на детской площадке можно познакомиться с тайской женой религиозного эмигранта из России, франко-говорящей няней русскоговорящей трехлетки или симпатичным отцом из Лондона.
Тут все понимают и с благосклонностью принимают мои каламбурные попытки построить фразу хоть на каком-то иврите. Тут есть те, кто говорят на иврите легко и бегло спустя полтора года в стране, и те, кто все еще просит меню в ресторане на английском после десяти лет жизни в стране.
Запах Тель-Авива – это аромат морского бриза, ярких тропических цветов, мандаринов, запаха дыма и собачьей мочи.
Конечно, тут адски дорого. И утром у детского сада ты находишь аккуратно составленные рядом с помойкой винтажные деревянные стулья, выкладываешь в сториз, берешь их для друзей, а вечером покупаешь себе оцарапанную бэушную ИКЕЮ, не найдя на улице нужный размер мебели.
По версии Форбс, в 2024 году Тель Авив самый дорогой город мира.
Люди, которые живут в ТА или окрестностях – вынужденные миллионеры. Даже если они и не зарабатывают миллионы, то тратят точно.
Не знаю, собрались ли в Израиле самые умные, или самые глупые, но точно самые богатые и амбициозные.
Впрочем, с дороговизной жить можно. В Израиле есть две вещи, с которыми невозможно примириться – это Хамас и неработающий по субботам общественный транспорт. Резюмируя, можно оставить единственный, но всеобъемлющий пункт – война, которая может начаться с любой стороны и в любой момент. Все остальное решается с помощью денег. Шаббатний транспорт решается покупкой автомобиля. А не будет войны – могут упасть и цены. Хотя, конечно, вряд ли.