Анна и – Завтра может не быть (страница 27)

– Да. Это Вера и Александр Чигаревы.

– Что вы о них знаете? Кто они?

– Ничего, кроме имен, я об этих гражданах не знаю.

– Кто конкретно и почему начал на вас, как вы выражаетесь, охоту?

– Как я уже говорил, причины мне неизвестны. А вот кто конкретно нападает, известно отчасти. Во-первых, это человек по фамилии Петренко. Возможно, именно он ударил вчера ножом гр-ку Жеребятову.

– Вам что-нибудь известно об этом гражданине? А также о том, почему он преследует вас и ваших близких?

– О том, почему и с какими целями он охотится на меня, мне ничего не известно. Но могу нарисовать его субъективное изображение – я запомнил его лицо, все-таки учусь на архитектора.

– Вы утверждаете, что этот человек – не единственный, кто преследует вас?

– Еще есть одна женщина, я не знаю ее фамилии, но зовут ее Варвара. Несколько дней назад она следила за мной и гр-кой Жеребятовой, а впоследствии, как я узнал, вошла в доверие к гр-ке Жеребятовой и даже проводила ее вплоть до ее места жительства. Эту Варвару я также видел сегодня, запомнил и готов создать ее субъективное изображение. Есть еще и третий человек, с ним я в контакт не вступал, имя-отчество мне не известны, но фамилия его Данилов. Я знаю, что последний упомянутый мною гражданин, несмотря на молодость, недавно работал в ЦК КПСС, чуть ли не помощником Первого секретаря тов. Хрущева Н. С.

– Почему эти люди вас преследуют?

– Повторяю: это мне не известно.

– Мутный, очень мутный тип, – резюмировал замначальника следственного отдела Московско-Ярославской транспортной прокуратуры. Он принес черновик допроса Кордубцева начальнику следственного отдела, с которым у него установились, как говорится, доверительные служебные отношения.

– Согласен, – ответствовал начальник. – Какое-то анонимное письмо, вдруг преследующие парня люди… Поехал, дескать, сам в Калининскую область на места боев, единолично искать оружие…

– Полагаете, врет?

– Конечно, врет. Купил, сто процентов, ствол у черных копателей. А то и в банде. Ты на экспертизу оружие отдай – вдруг где еще, кроме стрельбы на Тайнинской, засветился? И еще знаешь что? Возбуди против этого Кордубцева дело по статье сто восемьдесят второй – незаконное владение оружием. Под стражей не держи, но оставь под подпиской. Он у тебя чем в настоящий момент занят?

– Рисует портретики подозреваемых. Варвары этой с неизвестной фамилией, и Петренко, в которого он стрелял. Этих-то граждан мне проверять?

– А как же! Как тогда нам преступление раскрывать?.. Только ты еще вот что – из протокола фамилию первого секретаря ЦК, от греха, вычеркни. Напиши просто, возможно, упомянутый гражданин Данилов состоял на ответственной работе.

– Есть.

– Скажите, Жеребятова – она в каком состоянии?

– В тяжелом.

– Можно мне к ней?

– Молодой человек, вы с ума сошли! Я говорю: она в тяжелом состоянии. Посещения не разрешаются.

– А врач? Могу я поговорить с ее лечащим врачом?

– Врач? Врач у нее Хоменкова Юлия Петровна… Она, кажется, еще не ушла… Подождите, сейчас я узнаю.

Вот что в России за шестьдесят лет не слишком изменилось, так это больницы. Те же корпуса – только к двадцатым годам двадцать первого века они обветшали. Нет, конечно, где-то появились аппараты УЗИ и даже МРТ, но вот стены остались все теми же. А тогда, в 1959-м, они выглядели вполне щегольски – недавно отстроенные после войны. Да и нянечки-санитарки шесть десятилетий назад держались участливей.

И доктора – как та врачиха, сухопарая дама лет шестидесяти, которая все-таки вышла к Кордубцеву. Она выдала аналогичную отповедь: «Состояние Жеребятовой тяжелое, проникающие ранения печени, почки, поджелудочной. Видеть вам ее не нужно, нельзя, да и ни к чему: больная находится без сознания. Хотите помочь? Идите в церковь, молитесь, ставьте свечки».

– Я комсомолец.

– Ну и дурак, – припечатала врачиха. Правда, при этом огляделась по сторонам: никто не слышит?

– Скажите, а охранять Жеребятову будут?

– Охранять? – Недоумению врачихи не было предела. – С какой стати?

– Ее же пытались убить. Убийца не найден. Значит, он, возможно, попробует снова.

– Насчет охраны – это вы, пожалуйста, с милицией договаривайтесь. У меня подобных полномочий и ресурсов не имеется.

Кордубцев вышел из больницы с одной мыслью: «Ну, Петренко! Ты у меня за все ответишь! За все страдания моей любимой и – вот как бывает – одновременно собственной бабушки».

К Петренко, Варваре и комиссии, где они служили, у Кордубцева были старые счеты. Он знал: это именно они в две тысячи семнадцатом устроили на него засаду на заснеженной мытищинской улице – благодаря своим сверхспособностям ему удалось тогда разметать оперов, а одного даже убить. После этого пришлось сбежать и долго скрываться[29]. И вот теперь, когда он снова начал набирать силу в двадцать первом веке, они решили достать его через прошлое. Через предков. И преследуют его здесь.

Обидно было, что, вселившись в тело собственного деда, Семена Кордубцева, он потерял все свои могучие умения, которые там, в будущем, в двадцать первом веке, делали Елисея Кордубцева королем. Здесь, в пятьдесят девятом, он не мог читать мысли, убивать взглядом, влюблять в себя толпы. Здесь он превратился в простого советского студентика, и для того чтобы защищаться, ему пришлось покупать подпольно «люгер» (конфискованный теперь милицией). Правда, у него остался в заначке еще один трофейный немецкий.

На следующий день после стрельбы на Тайнинской Петренко в половине одиннадцатого вышел из своей съемной комнаты в квартире на Чернышевского. Несколько раз проверил: нет, за ним никто не следил.

Возле памятника Героям Плевны к нему вдруг подошел незнакомый немолодой чувак с пышными усами, в беретке и очках. Типичный командированный, какой-нибудь снабженец провинциального завода, прибывший в столицу выбивать фонды. «Снабженец» сказал:

– Приветствую. Пройдемся.

И только услышав голос, полковник понял: да ведь это шеф КГБ собственной персоной.

– Добрый день, Александр Николаевич, – с уважением к простой, но эффективной маскировке молвил Петренко.

Они отправились по бульвару вниз, к площади Ногина: плечом к плечу, чуть не под ручку.

По бульвару няньки и бабушки катали смешные советские коляски, прогуливая своих юных питомцев. Молодых мам в качестве сопровождающих особо не видно – отпуск по уходу за младенцем тут всего полгода, а далее пожалуйте на производство. Потому и приходилось юным мамочкам, которые сплошь трудились в народном хозяйстве, изворачиваться: нянек нанимать, родителям-пенсионерам в ноги падать, чтоб взяли на себя заботу за дитем. В крайнем случае – в ясли бэбика сдавать.

Зато – приятно посмотреть – гуляли все по бульвару свободно, ни о масках, ни о социальной дистанции никто и не думал.

– Хочу спросить вас о моих коллегах во власти. Как сложится их судьба? Вы вообще в курсе? – вопросил Шаляпин.

– Кто вас конкретно интересует?

– К примеру, Фрол Романыч Козлов?

Полковник сообразил: руководитель КГБ пытается вызнать, на кого из «кремлевских бульдогов» ему в случае заговора можно рассчитывать. Фрол Романович Козлов в настоящий момент, в середине пятьдесят девятого, был номинальным первым заместителем Хрущева по Совету Министров и членом Президиума ЦК. Кое-кто его даже считал преемником, вроде и сам Никита об этом обмолвливался.

Петренко не случайно пару недель перед тем, как его перебросили во времени, просидел в библиотеках и архивах, чтобы изучить окружение Шаляпина, биографии советских сильных мира сего. Поэтому ответил как по писаному:

– У Фрола Романыча карьера не сложится. Вскорости, а именно в шестьдесят третьем году, еще до смещения кукурузника, он получит тяжелый инсульт, от него так толком не оправится и скончается в шестьдесят пятом.

– Ну и слава богу, – не смог скрыть своей радости Шаляпин: видать, Козлова он недолюбливал. – А Косыгин?

Полковник понял, что Александр Николаевич сыплет вопросами прямо по списку заместителей предсовмина – главного человека в стране Хрущева. Фрол Козлов был первым из них, Косыгин – вторым. Видимо, Шаляпин искал, кто его сможет поддержать – ведь формально, кроме пугающей (многих) должности главы КГБ, другой власти за ним не числилось. Он не был ни замом Хрущева по Совмину, ни даже членом Президиума ЦК. Поэтому вопросы понятны: допустим, не станет вдруг в одночасье Никиты Сергеевича – и что? Кто тогда сможет поддержать Александра Николаевича в борьбе за самые высокие посты? На кого ему опереться?

– Косыгин в будущем проявит себя как человек Брежнева. В шестьдесят четвертом, после переворота, его назначат предсовмина, то есть на нынешнюю должность кукурузника, но он в игре за власть тоже проиграет, как и вы. Будет позиционировать себя крепким хозяйственником. Попытается в конце шестидесятых провести реформы, дать больше самостоятельности советским предприятиям. Реформы частично станут успешными, но быстро заглохнут. Косыгин пробудет главой правительства почти до самой смерти, а скончается в декабре восьмидесятого.

– Про Микояна я даже не спрашиваю. – Анастас был третьим по счету замом предсовмина.

– И правильно, Александр Николаевич, не спрашиваете. Он ведь верный друг Никиты Сергеича и даже на том пленуме, где Хруща будут снимать, единственный против него не выскажется, а всего лишь воздержится. После этого песенка Микояна, в политическом смысле, будет спета.