Анна и – Тебя убьют первым (страница 22)
По планировке квартира была точно такая же, как та, которую снимал мой возлюбленный – только гораздо более запущенная и советского стиля.
Зато ориентироваться оказалось просто.
Денис двинулся на кухню. Я за ним. А там, в окружении полулитровых пластиковых бутылей пива, пустых, початых и полных, на полу, в луже пива и крови лежал одетый в ковбойку пожилой человек. И горло у него было перерезано от уха до уха.
Точь-в-точь как давеча у Талгата.
Дальше какой-то отрезок времени совершенно выпал у меня из памяти. Кажется, я кричала, а может, билась в руках Дениса, и он выталкивал меня на лестничную площадку – а потом на нее же вышла соседка, полная казашка, и увидела, как мы выходим из квартиры – и тут уж сбежать было никак нельзя.
Потом приехала полиция.
А еще через час мы, во второй раз за день, оказались в ментовке.
– Там страшные дела творятся. Страшные, – убежденно сказал мой собеседник. Как ни странно, это был тот самый штатский, что шутковал в отделении полиции, находившемся на космодроме, насчет моей диверсионно-шпионской работы. Теперь он представился: «Капитан ФСБ Кирилл Бараев».
– Мы давно их, я имею в виду Главкосмоупр, хотим на крючок подцепить. Хищения там многомиллиардные. Выводят деньги за границу, сами сбегают, если жареным запахнет. Теперь, значит, свидетелей стали устранять. Разворошил, похоже, этот ваш Талгат осиное гнездо.
У меня прямо чуть с языка не сорвалось: «А вы откуда знаете?» – потеряла я за время жизни вольняшкой нюх коренной зэчки. Забылись главные принципы: не верь, не бойся, не проси. И ни в чем не признавайся, ничего не подписывай, ни о чем не рассказывай. Ни о чем. Как во вражеском плену: арестованный может назвать лишь имя и номер своего полка.
Но, впрочем, капитан Бараев сказал:
– Не надо делать вид, что вы не понимаете, в чем дело. – И оказался столь любезен, что пояснил: – Смежники из МВД компьютер Талгата изъяли. А там последние письма от него – некоему Рыжову из вашей группы ушли, Иноземцеву – это ведь родственник ваш? – а при них ссылка на видеофайлы замечательные. Только не говорите, что вы их не посмотрели. Посмотрели-посмотрели, потому и в «усыпальню богов» полезли. Скажете, нет?
Я упорно молчала. Не верь, не бойся, не проси. И не открывай лишний раз рта с вертухаями.
– Но дело против Главкосмоупра – вопрос будущего, – продолжал разглагольствовать он. – А пока мы со смежниками два убийства расследуем. Талгата Садыкова и гражданина Корчнева. Поэтому я и вас спрашивать буду об убийствах, а не о махинациях и хищениях. Итак, все по порядку. Когда вы прибыли на Байконур? – И началась тягомотина, я уже подобное проходила, когда одинаковые вопросы задаются в чуть различных формулировках по три-четыре раза. Только сейчас, в отличие от моего первого дела с подброшенными наркотиками, не было изначально явного обвинительного уклона, и меня вроде бы не старались специально закрыть – хотя кто его знает?
Когда меня наконец выпустили, было совсем темно. Я медленно побрела по проспекту Абая в сторону гостиницы. Не успела дойти, позвонил Диня:
– Ты где?
– На свободе с чистой совестью.
Он помолчал.
– Сегодня я твоих провожаю – везу в Кзыл-Орду.
– Хорошо.
– Вернусь поздно ночью. Точнее, под утро. Часов в шесть, если будет все в порядке с дорогой. Посплю и… Увидимся?
– Может быть.
– Позвоню завтра в двенадцать.
В отеле я зашла к деду Владу. Он весь был на нерве:
– Радьку забрали! Сидит в ОВД, дает показания! Меня тоже выспрашивали: о Талгате, об их отношениях с Радием. И Елену тягали.
– И меня опрашивали. Ничего страшного, я думаю.
Я рассказала, что поменяла свой завтрашний билет на поезд и остаюсь на Байконуре еще на сутки. Зато, обрадовала деда, поеду не к себе в М., а в Москву. И попрощалась с ним до встречи в Первопрестольной.
А Радия Ефремыча так и не дождалась. Отраженным светом передала ему привет через деда Влада, а потом приняла ответный – через Дениса, который их благополучно проводил.
И больше живым его так и не увидела.
Описание того, что было со мной на Байконуре дальше, возможно, заинтересовало бы эротоманов. Или читателей любовных романов.
Оттого, что все было в последний раз, – я не могла об этом не думать, хотя все время надеялась, что случится иное – чувства наши приобретали особенную остроту и глубину. В двенадцать дня в субботу Денис заехал за мной в гостиницу и отвез к себе. И мы не выходили из его квартиры до двенадцати ночи, только что пиццу заказывали.
Я спросила его, не имеет ли смысла по пути в аэропорт посмотреть город Кзыл-Орду, он буркнул: «Нечего там делать». И мы оставались в постели до последнего момента, пока уже не надо было, чтобы успеть на рейс, нестись и мчаться.
Кзыл-ординский аэропорт, казалось, прямиком вынырнул из конца восьмидесятых. На парковке висели выцветшие плакаты социальной рекламы на казахском языке: какие-то роскошные чуваки и чувихи в расписных халатах, и слоган: «Жыр елi – сыр елi».
– Это что? – спросила я у Дениса.
– В переводе означает: «Тайна страны».
Электронной регистрации на рейс не велось, транспортеров для багажа не имелось. После взвешивания грузчик хватал твой чемодан и куда-то уносил. Пограничники-казахи сидели в странных фанерных будках и снимали тебя на допотопные камеры. Через контроль безопасности я прекрасным образом пронесла литровую бутыль воды. В чистой зоне, в кафе, где столики были покрыты клеенками, заказала себе кофе.
Меня грела мысль, что при расставании мой красавчик, мой любимый шепнул: «Я приеду к тебе. Я обязательно приеду».
Когда нас подвезли к самолету, над взлеткой уже разгорался рассвет. Место мне досталось, слава богу, у окна, я прислонилась к нему и немедленно заснула.
Ровно на том же рейсе, только сутками ранее, летели мои деды и Арсений. И Елена – прямого самолета в Питер не было. Я представила себе, как это было: наверное, Елена и Радий в салоне сидели вместе, ворковали, вызывая ревнивые взгляды деда Владислава. В Шереметьеве они расстались – Елене надо было в другой терминал. И Радий Ефремыч, верно, совсем как Денис – мне, шепнул ей, пообещал вскорости приехать.
В столице я обосновалась в своей квартире на Рижской. Пыталась решить проблемы с ее сдачей. Каждый день приходили потенциальные арендаторы – осматривать жилье. Я сходила на выставку Репина в Новой Третьяковке, побывала в гостях у деда Влада и бабушки Галины (бывшей жены его и несостоявшейся космонавтки). Однажды Арсений вытащил меня в ночной клуб.
Денис не звонил, но мы завели чатик в ватсапе и постоянно были на связи. Он, правда, сразу предупредил, что небольшой любитель писать, да и вообще поддерживать отношения на расстоянии умеет плохо.
Писал коротко, лапидарно: «Пытаюсь урегулировать наше задержание возле «усыпальни».
Я – ему: «Ну, и как? Получается?»
«Плохо».
Потом: «Еду домой в Чебоксары, к маме. С приятелем, на его машине».
«Проезжаю твой город М. Что передать?»
«Передай, что мы скоро увидимся. Я с ним, имеется в виду».
И все в подобном духе. Ни слова о любви.
А однажды меня пригласил к себе дед Радий. Позвонил, стал зазывать: «Приезжай, обязательно надо поговорить».
Старик Рыжов постоянно проживал в Черенково, стародачном месте по Белорусской дороге, в тридцати километрах от Москвы. Тащиться не очень, честно говоря, хотелось. При всей моей любви к Радию Ефремычу. Целый день терять.
– Может, лучше вы ко мне на Рижскую?
– Не, хочу тебе кое-что показать. Да и стар я в Москву гонять.
Хотела я сказать: «Какой вы старый? И на Байконур летаете, и с девушкой Еленой прытко встречаетесь», но только вздохнула:
– Приеду.
Лет пять назад, ничего ни о каком Радии не зная и только выслеживая убийц бабушки, я уже приезжала к нему – навсегда запомню, как он обалдел, увидев меня в первый раз. В тот начальный момент, как выяснилось потом, подумал, что воскресла его любовь Жанна и явилась к нему. Очень, как говорят, мы похожи.
С тех пор Черенково изменилось. На станции открылся сетевой магазин. Там я купила довольно приличный тортик и бутылку коньяку. Думала ли я, когда ехала сюда в первый раз, что этот незнакомый мне Радий Ефремович Рыжов станет практически другом? Сильно старшим, но другом. Чуть не членом семьи.
В поселке стало меньше халабуд за покосившимися заборами, все больше выглядывали из-за крепких оград ладненькие особнячки. Конечно, на этом фоне коттедж, где проживал одинокий отставник, смотрелся еще более усталым, чем пятилеткой ранее. Строили его, видать, в то же время, что и первые «Коршуны» пускали – в конце восьмидесятых, когда в Союзе на вооружение и космос денег доставало – а со всем остальным были сплошные нехватки. Старый замурзанный кирпич, позеленевший от мха шифер на крыше, сваренные из арматуры решетки на окнах.
Калитка была открыта. Я в тот момент даже не подумала, как это похоже на обе квартиры с трупами на Байконуре. Нет, посчитала – дед Радий ждет меня. Вот и калиточку приоткрыл, чтоб не бегать встречать. Смело прошла по дорожке к дому. На лужайке вылезли первоцветы, и птицы заливались и носились среди голых стволов старых плодовых деревьев.
Дверь в дом тоже оказалась не запертой. Я отворила ее, крикнула весело:
– Дед Радий, ку-ку! Принимай гостей!
Меня встретила очень полная, оглушительная тишина. Которой не бывает, если даже человек спит. Только когда дом пустой. И вот тут я забеспокоилась и испугалась.