Анна и – Смерть в изумрудных глазах (страница 35)
— А ты девочке его не показывала?
— Нет. Но все факты — я ее расспрашивала — подтвердились.
— Какой-то враг Головина?
— Ну вот не знаю я, Дим. И к делу вроде не имеет особого отношения, но я тебя позвала, чтобы честно признаться: мне задачка не по зубам. Если вдруг интересно, можешь сам раскрутить. Оригинал письма не отдам, но копию тебе сделала.
Видар глупые ток-шоу по телевизору не смотрел, газету «XXL» тем более не читал. Зато на работе посещал курилку — навесик с лавочкой и урнами выстроили, как положено, на улице, в пятнадцати метрах от здания. Там и узнал про девочку Алису и доцента Головина. Поначалу показалось: редкий случай, когда у подобной истории почти хеппи-энд — школьница жива-здорова, негодяй арестован. Но дальше в общую беседу вступила юная секретарша. Спросила:
— А что ему будет за это?
— Нормальный отец яйца бы вырвал, — прокомментировал грузчик. — Но отца у девчонки нет, насколько я понял.
А юрист сказал:
— Дамы и господа, вы сейчас удивитесь. Очень возможно — вообще ничего.
— Ка-ак? — дружно ахнули курильщики.
— Инкриминировать особо нечего. Легкий вред здоровью — это штраф сорок тысяч, в худшем случае исправработы на год. Истязание — да, может быть от трех до семи, но его еще доказать нужно. Сто десятую, доведение до самоубийства, притянуть вообще нереально. Потерпевшая жива, да и прямого умысла нет, смерти ей Головин не желал. Так что самое страшное, что ему грозит, — в СИЗО сокамерники наваляют. И то не факт.
Народ, конечно, стал возмущаться — что у нас за законы такие?
Юрист им в ответ — другую историю. Как у мужика — мирного, доброго, чуть не от мира сего — оттяпали обманом две трети доли в квартире. И требовали за бесценок продать оставшуюся треть. Доводили годами, целенаправленно. Издевались. Били. В конце концов не выдержал — купил охотничье ружье, расстрелял обидчиков. Теперь сам ждет суда — не за самооборону. За убийство при отягчающих.
— Плохой закон, — поцокал языком пожилой дагестанец-охранник. — И люди трусливые, слово поперек сказать боятся. Я бы с этим профессором — как у нас в Башлыкенте. В пятом году было. В поселке две девочки восьмилетние пропали, их тела нашли на участке у одного угъраш[15], который за изнасилование сидел. Так местные его участок окружили, полиции войти не дали. А ночью дом сожгли, вместе с хозяином.
И все, кто собрался в курилке (человек пятнадцать), дружно поддержали, что правильно.
Видар в разговоры не вступал, но слушал внимательно. Сердце приятно грело: народ, обычные люди — единодушно не за ту справедливость, что в Уголовном кодексе. Они — за него.
Дома за ужином включил компьютер, посмотрел в записи то самое ток-шоу. Кулаки сами собой сжались. Неужели за
Но на следующий день узнал: и двух дней за решеткой не провел. Выпустили злодея. Пока что — под домашний арест. В уютную, комфортабельную квартиру в центре столицы. Прав, получается, крючкотвор с работы. Заплатит доцент штраф, покается, подождет, пока страсти улягутся, да и начнет новых учеников набирать.
До чего несправедливы законы! Но он не в силах бороться со всем миром. Тем более Москва и исторический центр — это куда сложнее, чем крошечный поселок в Мурманской области, где полярная ночь и никаких видеокамер.
Когда на руках мать-инвалид, взрослеть приходится рано. Впрочем, будь та здорова физически — защитой-опорой ей вряд ли бы стала. С интеллектом, как считала Алиса, у родительницы беда. С житейской мудростью и состраданием — тоже. А когда мать совсем не поддержала ее в истории с доцентом Головиным и за то, что под поезд в метро пыталась прыгнуть, жестоко отругала, девочка окончательно решила: дальше точно сама по себе будет жить.
Телевизионщики сначала хотели перевести гонорар как положено — на счет совершеннолетнего опекуна. Но Алиса умолила Ксюшу: лучше ей самой и наличными. Вместе с теми деньгами, что журналистка выделила, получилась приличная сумма. Спрятала дома, в тайнике. И репетитора нового себе тоже сама искала.
Из квартиры пока что выйти невозможно — после скандального шоу стала знаменитостью, чуть ли не каждый прохожий пытался сочувствовать или советы давать. Так что (как не раз прежде делала) написала классной руководительнице с маминого телефона, что «дочь пропустит по семейным обстоятельствам», и кайфовала в своей комнате. Бесплатные пробные уроки, книжки. Иногда возвращалась к ненавистному поэту Джону Лидгейту, заучивала по строфе-другой в день. Пусть Головин, как убеждали психологи и прочие помогатели, садист и бессовестный манипулятор, но в одном он прав: кто в силах поэму «Жалоба черного рыцаря» выучить наизусть, тот вступительный экзамен любого уровня сдаст на максимальный балл.
С каждым днем Алиса все больше сожалела о своем поступке. Зря учителя подставила. Подумаешь, бывало страшно и больно. Зато теперь фильмы в оригинале спокойно смотрит. И пробник ЕГЭ (одиннадцатый класс!) попыталась решить по приколу. Получила 82 балла, проходной во многие вузы. Совсем неплохо для четырнадцати лет. Зачем она только повелась на уговоры-посулы Ксюши? Не сахарная, не растаяла бы, потерпела — зато английский в полном совершенстве.
Но сомнения развеялись в одно мгновение, когда ответила на звонок с незнакомого номера. Обычно остерегалась, однако Кременская убедила не игнорировать: «Тебе сейчас кто угодно полезный может позвонить — и фонд благотворительный, и журналист какой-нибудь западный».
Однако на проводе оказался Головин.
Сказал ей совсем коротко:
— Я на свободе, маленькая дрянь. Так что ходи по улице с оглядкой. Впрочем, все равно не поможет. Я тебя уничтожу.
Алиса дико перепугалась. Посоветоваться, кроме Ксюши, не с кем. Та сначала успокаивала: не могли его выпустить. Просто пугает. В КПЗ, хоть официально и не положено, мобильники «гуляют». Но уже через час перезвонила, виновато сказала:
— Слушай, и правда. Под домашний арест перевели. Теоретически — с браслетом на ноге — он выйти не может, конечно. Но ты все равно аккуратней. На улицу не высовывайся. И дверь никому не открывай.
И тут Алиса окончательно поняла, что ошиблась. Зря, зря она предала того, кто желал ей добра. Тем более что и поэму «Жалоба черного рыцаря» наизусть почти выучила.
Если Дима Полуянов давал кому слово, всегда старался сдержать. Тима Квасова из Мурманска тоже не обманул. Телефонных звонков и письменных запросов сделал, без преувеличения, сотни и все-таки добился: за мальчика согласились взяться в хорошей столичной клинике. Дорогу и то лечение, что не входило в полис обязательного страхования, обещал оплатить благотворительный фонд.
— Ну а вкусняшки с меня. Навещать тебя буду и развлекать, — заверил своего юного друга.
— Дядь Дим, — растрогался парень, — вы пушка. Не знаю, чем и отдариться.
— Ерунды не говори.
— …Если только инфой. У нас с Димоном знаете какое подозрение? Олькиного отца его жена могла замочить. Ну то есть Олина мама.
— С чего вы взяли?
Полуянов мигом вспомнил взволнованный Митин рассказ. Черный внедорожник. И за рулем — «несомненно мужик».
А Тим продолжал:
— Это Димон, ваш тезка, раскопал. Тетя Лара — ну мама ее — дома-то редко бывала, все время в плаваниях. Но сейчас стрессует, на работе отпуск без содержания взяла. Сидит в квартире, тоскует и каждый день на кладбище ездит. А Димка там иногда тоже бывает — я прошу. Мандаринчики Оле возит, сорта «сатсума». Ей только их можно было, потому что самые несладкие. И прикиньте, увидел: тетя Лара однажды не сама на автобусе, как обычно, а мужик ее привез. На черном «Ниссан Кашкае». — Сделал многозначительную паузу.
Журналист, конечно, не рассказывал Тиму, что был в день убийства в Туманном и тем более что машина едва не сбила приемного сына его давней приятельницы. Но смотрел в криминальных новостях по местному телевидению интервью со свидетелем, кто сказал, что «видел черный джипак. Точно не местный. Вроде „Кашкай“».
Полуянов заинтересовался:
— И что за мужик?
— Димон наверняка, конечно, не утверждает. Он за деревьями заховался, далеко, слышно плохо было. Но по виду — типа любовника. Обнимались, тетя Лара у него на плече плакала.
— А номер машины не запомнил?
— Обижаете, дядь Дим. Мы с пониманием. Не просто записал — уже через бот пробили. Принадлежит машинка Ельчину Павлу Михайловичу. А по должности он капитан. На том самом судне, где тетя Лара вторым помощником ходила.
— Интересный расклад! — воодушевился Полуянов.
— Дядь Дим, но это я только вам. Для понимания. Как другу, — заволновался Квасов. — Вы ведь в полицию не пойдете с этим?! У нас весь город говорит: по заслугам ее папаша получил. А тут, в больнице, начальник полицейский в вип-палате, так от него узнали: есть сверху негласное указание. Задницы по делу об убийстве не рвать.
— Ох, Тимофей, — усмехнулся Полуянов. — Знал бы ты, сколько мне в редакцию писем приходит. От самых разных людей. Со всех уголков страны. И пишут все одно. Поделом.
— Правильно, — воодушевленно ответил Квасов. — Око за око. Наказание должно быть равное и симметричное преступлению.
— Сам придумал?
— Не. Прочитал. Прошу заметить, в православном журнале. «Левит» с «Исходом» тоже изучаю. Делать-то нечего — образовываюсь от скуки.