— Розы ваши завянут, пока найдете. Порода редкая, — хмыкнула вторая дамочка.
И подхватила Прасковью под локоток:
— Пошли быстрей, ты ж на лекцию по креативному грумингу хотела.
Если ждать, пока лекция закончится, — вряд ли его планам провести безалкогольный день суждено осуществиться.
Вышел с выставки, устроился в «Спарже» — лучший столик в уголке террасы, с видом на море он заказал заранее. Взялся изучать меню. Сок сельдерея — или все-таки виски?
Но тут ворвалась она — перепуганная, встрепанная.
И свою затею Ян все-таки осуществил: на одно колено перед ней встал, вручил цветы.
Изумруд ее глаз повлажнел. С наслаждением вдохнула аромат, неуверенно спросила:
— Это правда… мне?
— Ради кого еще я бы пошел на собачью конференцию? — улыбнулся.
Захлопотал, помог поместить цветы обратно в большую вазу, отодвинул ей стул. Спросил:
— Но почему ты перепугалась так? Муж, что ли, приехал?
— Нет. Но ему точно бы доложили.
— А кто он у нас? Олигарх? Владелец твоего салона?
— Нет-нет. Муж не имеет отношения к собачьей индустрии. Но он дал мне все. И я не хочу его предавать.
— А в чем ты его предаешь? — улыбнулся. — Разве запрещено современной женщине пить в хорошей компании сельдереевый сок? Разговаривать о музыке?
— Нет, но…
— Значит, давай закажем — что-нибудь вкусное и полезное.
Обычно Ян не слишком интересовался биографиями своих женщин, но Прасковья его заинтриговала. Попросил:
— Расскажи о себе.
— Похвастаться мне нечем, — ответила грустно.
И поведала.
Родом она из Снежинска, отец — офицер, мама — учительница. До поры жили счастливо, но когда Прасковья пошла в первый класс, родители погибли в автокатастрофе. Бабушек-дедушек не было, единственная родственница — тетка, инвалид второй группы, пыталась взять девочку под опеку, но «гуманное государство» больному человеку ребенка не доверило, тем более что проживала та в Абхазии. Прасковью определили в детдом в Челябинске. Она всегда была домашней, робкой и с ребятами, многие из которых прошли огонь, воду и медные трубы, контакта совсем не нашла.
— Единственный друг и был — Мухтарчик. Охранники завели. Метис овчарки. Характер — дай боже, даже на директора рычал. Но мы с ним как-то договорились сразу.
Над Прасковьей в детдоме потешались, но не препятствовали, когда она купала дворового пса. Вычесывала. Научилась стричь ему когти. Да что там, огромный зверь даже пасть безропотно разевал, когда приказывала. Давал себе зубы почистить.
И конечно, девочка решила: она не пойдет ни в швейный колледж, ни в кулинарное училище (обычная траектория для детдомовских). Будет заканчивать одиннадцать классов, а потом поедет в Москву и поступит в ветеринарную академию.
— Но, конечно, пролетела. Даже по квоте для сирот не прошла по баллам. Расстроилась, не понимала, куда дальше. В Снежинске у родителей жилье служебное было, его, понятно, отобрали, так что оставалось только ждать, пока государство квартиру выделит. Положена вроде бы однокомнатная, но на них большая очередь. Если прямо немедленно — только в коммуналку. Но я-то уже в Москву успела влюбиться. Не хотела возвращаться в Челябинск. И решила: буду здесь крутиться. Сняла угол. На последние деньги накупила учебников — чтоб на следующий год снова поступать пробовать. И стала подработки искать. Хотела, конечно, ближе к ветеринарке, но кем меня туда возьмут? Только уборщицей. Поэтому дала объявление: готова погулять с вашей собакой.
Ян расхохотался:
— Ты серьезно?
Удивилась:
— А что такого?
— У нас в Абрикосовке псы сами гуляют.
— Я тоже боялась, что никто не откликнется. Но знаешь — сразу начали писать. В Москве-то одну собаку не выпустишь, а на поводке водить — всем вечно некогда, непонятно, зачем в такой ситуации животное заводить.
— И какую ты цену поставила?
— Триста рублей за два часа.
— На два бургера.
— Я их не ем, — улыбнулась беззащитно. — А если в день четыре клиента — в целом хватало. И на еду, и за жилье платить.
Собаки встречали ее с удовольствием. С клиентами тоже ладила, поэтому быстро получила высокий рейтинг. И полгода примерно спустя позвонила ей важная дама, хозяйка померанского шпица. Строго сказала:
— Никогда бы я в чужие руки своего мальчика не отдала, но вынуждена. Сама с ним гулять не могу, по состоянию здоровья. А с супругом он выходить отказывается. Не идет — и все. Делишки свои по углам делает. Ищу поэтому профессионала. Кто уговорит.
Яну довольно дико было слышать, что собаку еще и уговаривать надо, но Прасковья с улыбкой продолжала:
— Шпицы — все, хоть японцы, хоть померанцы — страшные собственники. Выбрал себе хозяина — никого больше не признает.
— А муж не мог, что ли, настоять? Прицепил поводок — и вперед?
— Пес не шел. Садился на попу. Пытался на руки взять — огрызался.
— А ты его, значит, убедила?
— Сначала вместе с хозяйкой выходили. Но ей прямо очень было тяжело — артроз в тяжелой фазе. И мы вместе Масику объясняли: мамочка болеет, ей сложно. А гулять — обязательно надо. Согласился в итоге. Мы с ним почти подружились даже. Два раза в день к ним ездила — из Бирюлева на Большую Никитскую. Иногда после прогулки оставалась, по хозяйству помогала. А потом… — помрачнела, — хозяйка умерла. Масик выл беспрерывно. И муж — теперь вдовец — взмолился: пожить в их квартире. Я, говорит, сам с ним никак не слажу. Мне страшно было, конечно, и странно — совсем посторонний мужчина. Я бы лучше Масика к себе взяла — но куда? Угол ведь снимала, даже не комнату. Ладно, решилась. Поначалу запиралась на ночь, дрожала. Но мой работодатель вел себя очень корректно. Мы вместе пили чай, беседовали. Он искренне мне помочь пытался, когда узнал, что я в ветеринарную академию хочу, преподавателей за свой счет нанял. Только я опять провалилась. И тогда он предложил — выучиться на грумера, он оплатит, а потом поможет на работу устроиться: у них в соседнем доме элитный салон, его бывший одноклассник держит. Ну… и я согласилась. А когда год после смерти жены прошел, он мне предложение сделал.
— Ты его любила? — само собой сорвалось с языка.
Прасковья сразу помрачнела. Задумалась — и довольно едко ответила:
— А я разве могла себе позволить любить? Когда сама никто и звать меня никак?
— Но и ты не из тех, кто собой торгует — за жилье и питание.
Она взглянула с благодарностью. Сказала тихо:
— Он не был мне противен. Взрослый, интеллигентный мужчина, кандидат наук. И еще… мне его жаль было.
— Почему?
— Ну я ведь немного успела их семью узнать. Он — тонкая натура. Ученый. Не жесткий, не скандалист, настоять на своем не умеет. А жена его — нельзя, конечно, так о покойных — немного тираном была. Не говорила — командовала. Все решала сама и мнения его не спрашивала. И я подумала: хоть дам человеку возможность мужчиной себя почувствовать. Главой семьи.
— Преуспела?
— Ну как тебе сказать, — улыбнулась горько. — Супруг мой получил что хотел. Полностью безропотную жену, как при домострое. И я получила — прописку в столице, возможность жить в самом центре. Профессию интересную. Потом работу. Ты, в общем, прав. Мы заключили сделку. И до поры мне казалось: она справедливая. Но потом, — взглянула на него виновато, — я увидела тебя. И услышала твою музыку.
Ты не думай, — продолжила горячо, — я не влюбилась и на шею тебе вешаться не собираюсь. Поняла просто, когда ты Давида Подсядло играл: я жалкая трусиха. Испугалась бороться и выбрала самый легкий путь. И плыву по течению. Хотя могла построить себе совсем другую жизнь.
Солнце начинало катиться к закату, и в свете особенных лучей «магического часа» ее лицо, глаза-изумруды снова стали казаться неземными, магическими. Причем даже без вискаря.
Бедняжка понятия не имела о правилах флирта, не пыталась, как умеют все женщины, манить и одновременно отталкивать. Но ее непосредственность тронула Яна до глубины души.
И он брякнул то, чего совсем не планировал говорить:
— Так бросай к чертовой матери своего муженька!
Пропел:
— Я куплю тебе дом. У пруда в Подмосковье[14].
Насладился восхищением в ее взгляде, улыбнулся и добавил:
— Пруда у меня, правда, нет, зато до моря полтора километра.
Думал, обрадуется. Но она, наоборот, побледнела:
