Анна и – Смерть в изумрудных глазах (страница 18)
— Доверенность на мою машину с правом продажи. Устроит?
— Не пожалеешь, — кивнул приятель.
И Евгений не пожалел.
Статья в «Молодежных вестях» ударила по нему наотмашь. Сочувствие обратилось в ненависть. И как лихо — на него единственного стрелки перевели!
Евгений, конечно, допускал, что после подобного пасквиля общественность взбесится, но представить не мог, что народный гнев дойдет до вселенских почти масштабов.
В КПЗ его увезли в восемь утра, а уже с девяти — рассказывал Вадим — под окнами квартиры собрался стихийный митинг. Плакаты. Гадости скандируют хором. Хотели стекла бить. Все прочие — кто тоже виновен — забыты. Один он — изгой, убийца, изверг, преступник.
Хотя Вадим считал: обвинения в его адрес из пальца высосаны. Запросто можно надеяться на оправдательный приговор. И журналюгу вместе с его газеткой паршивой привлечь за клевету.
И ведь не только обещал. Едва ударили по рукам, сразу начались изменения к лучшему.
Меру пресечения (хотя общественность требовала «в каменный мешок на всю жизнь») назначили мягкую — домашний арест.
И прописан он, по счастью, не в квартире, где жена глаза бы выцарапала, а в поселке Туманном.
Можаев ездил сюда, на озеро Кенетъявр, ловить налима. Само место дикое, тундра, березки чахлые. Но находится по пути в Териберку, так что популярность умиравшей некогда деревеньки на руку сыграла. Недавно в поселке построили гостевые дома, открыли неплохой ресторан. Доставка в нем работала исправно, так что фирменное блюдо — суп из петуха — можно было заказать на дом.
Воздух, тишина, никаких митингов с обличениями — как под окнами квартиры. А главное — возможность не сидеть в четырех стенах. К строению прилагался участок в пять соток, а это считается, разливался юрист, придомовой территорией. Так что свежим воздухом можно дышать в одиночестве и без ограничений по времени. И свой спортзальчик есть — хоть как-то голову от тяжелых мыслей разгрузить.
Общественность, правда, неистовствует, требует «душегубу» чуть ли не пожизненного. Но Вадим убеждал Евгения: имеются варианты убедить суд не приобщать главное доказательство — то самое видео — к делу. Тут и на статью 152 Гражданского кодекса можно ссылаться (сделано без его согласия), и на то, что снято скрытой камерой, или придраться к тому, что видеорегистратор использовали ворованный. Да и качество у записи не шедевр. Ну да, видно: наносит удары. А чем? Одно ясно: не ремень, не прут, не хлыст. Некий мягкий и достаточно объемный предмет. Может, полотенцем бил — то бишь боли не причинял, только пугал. Тем более и на теле серьезных повреждений не обнаружено.
— Так что перспективы имеются. Ты не суетись, главное, — убеждал своего подзащитного.
Евгений тоже считал: у нас не Европа и не Америка. Детей все воспитывают. И те, когда вырастают, только благодарят за науку.
А что Ольга такое сотворила — тут совокупность факторов и точно не его единственного вина.
Вадим с ним соглашался. Уверял: хотя по его статье срок может доходить до пятнадцати лет, но по факту никого пока на столько не сажали. Приводил в пример давнее уголовное дело на Ставрополье. Там учительница девятиклассника унижала. Била — в присутствии многих свидетелей. Когда парень не выдержал и с собой покончил, он записку оставил, обвинял в своей смерти училку. А приговор в итоге… один год.
— А тебя и обвинить толком не в чем, — горячился юрист. — Есть разъяснения, что такое жестокое обращение. Принуждение, например, к бессмысленной работе. Но ты ведь не камни дочку таскать заставлял, а в теннис отдал. С ее диабетом спорт обязательно нужен! И платил сколько денег — за тренировки, за турниры! По всему выходит, ты — хороший отец. А журналисты — они вечно найдут крайнего и поливают помоями. Но не боись, мы с тобой найдем, как возразить. Доказывать будем, что школа виновата. И дружок этот со своей сектой из интернета! Родителей следствию обвинить проще всего. Но ты про дело Воропаевых[4] почитай! На них сначала всех собак повесили, а потом оправдали. Показательный прецедент!
Евгений (про то, конечно, адвокату не говорил) свою вину на самом деле чувствовал. Да что там: считал, на Страшном суде ему за последнюю ночь Ольги отвечать точно придется. Но так ведь и сам страдал! Раскаивался. Понял, пусть запоздало: перегнул он палку.
Давно надо было понять и признать: не получится чемпионки из Оли. Он ведь ей на некоторых турнирах такие шансы давал, рисковал, считай, всем, — а дочка даже этим не смогла воспользоваться.
Если бы тренер ему сказал жестко: «Не мучь ты ее, бесполезно!» Но нет, все ведь денег хотят. И Виктор Олегович заливал: «До четырнадцати лет ничего пока не понятно. Может, научится еще: на турнирах волю в кулак».
Несправедливо на него одного всех собак вешать.
Когда ребенок погибает — родителям и так достаточно страданий. И отправлять в колонию за это — излишняя жестокость и перегиб. Тем более всем известно: если тебя детоубийцей объявили, на зоне нормально не проживешь.
Мало, что ли, он наказан?
Не просто мечты разбиты в прах.
Дочь — мертва.
Жена (хотя прежде всегда поддерживала), когда полицейские увозили, вслед крикнула: «Не посадят — сама тебя убью».
Не к чему больше стремиться, нечего больше желать.
И время года самое нелюбимое. День катастрофически уменьшается, совсем скоро Мурманск, а с ним и Туманное накроет полярная ночь.
Когда Вадим Семихвостов искал помощницу, претенденткам поначалу рассказывал честно: работа предстоит скучная, собирать-печатать бумажки по наследственным делам да гражданским искам. Потертые жизнью дамы соглашались, но он хотел нанять эффектную юницу (студентку, допустим, юридической заочки). Поэтому стал называть себя частным детективом — и не прогадал, хоть конкурс среди красоток устраивай. Выбрал в итоге не самую ослепительную, зато с немалым количеством достижений (спортсменка, в вузе своем отличница, куча всякого самообразования, включая курсы по психологии).
А чтобы Зося (так помощницу звали) не взвывала от тоски, всячески девушку развлекал. На оглашения завещаний с собой брал, поручал конфликты урегулировать, когда родственники между собой собачиться начинали. Справлялась девчонка неплохо. Если совсем скандал, не тушевалась, могла и болевой захват применить, ибо занималась единоборствами.
Но все равно видел: не по душе ей в основном сидячая и монотонная работа. Так что дело Евгения, требовавшее далеко не тривиального подхода, оказалось очень в тему.
По первости Зося пыталась упрямиться, заняла типичную позицию
— Но если девочку в школе травили, да еще в клубе самоубийц она состояла, одного Евгения во всем обвинять, по меньшей мере, несправедливо.
Зойка (молодая, четкой жизненной позиции пока не наработала) вроде с ним согласилась. А когда узнала, что делать надо, совсем воспрянула. Наконец-то ей креатив поручили, а не в Регистрационной палате душиться в очередях и не выписки из домовой книги получать по доверенности.
Тим не особо вникал в то, что говорили врачи, но по жалостливым взглядам медсестер понимал: дела у него дрянь. Когда на обход приводили студентов и лечащий зачитывал список диагнозов, минут семь уходило (засекал ради интереса). По факту хорошее только одно: спинной мозг чудом не пострадал, его не парализовало. Но кости таза раздроблены, ноги переломаны. Поначалу боли почти не чувствовал, но сейчас перевели на обычные анальгетики, так что просыпался в аду и в нем же засыпал. А главное, перспектив никаких. Реабилитация тяжкая, долгая, с минимальными шансами на успех. И платная, понятное дело. Матери уже сейчас говорили: острое состояние миновало, сына пора забирать. Она пока что отбрыкивалась, да и врачи входили в положение, не выписывали. Но вечно держать в больнице не станут. Куда дальше-то? Дома лежать, надеяться, что родительница, очередной ее ухажер или добряк Димон снизойдут, памперс поменяют? Или ждать, пока в какой-нибудь приют инвалидский определят? Но что там, что здесь на свои ноги он не встанет. И ходить не будет никогда. А виноват, как мать сказала, сам. Нечего было фигней страдать, по крышам лазить.
Тим решил обсудить ситуацию с Димоном. Тот согласился: если не предпринять что-то, сгниет заживо его друг. Предложил:
— Может, в фонды какие благотворительные написать?
— Да ну, — отмахнулся Тима. — Не знаешь, что ли, какой у нас народ? Котятам-щенкам помогут. Дитю грудному — если очень разжалобить. А я кому нужен? Тем более даже не катастрофа, не случай несчастный — по дури собственной покалечился.
— А если, допустим, в школе сбор средств объявить? На районе?
— Ну есть вариант собрать. Тысяч двадцать. Только мне, как я понял, многие миллионы нужно.
— Слушай, — оживился Димон, — а давай, может, тезку моего пошевелим? Журналиста? Ты ведь ему какой эксклюзив дал! На всю страну прославил! В городе только и говорят, что про статью в «Молвестях». А отца Олькиного тем же утром, как газета вышла, в КПЗ увезли.
— И че он сделает?
— Так у них в газете есть рубрика, «Отдел добрых дел». Там, правда, тоже в основном про грудничков. Но Полуянов правильные слова находить вроде умеет. Вдруг сможет написать так, чтобы и тебе помогли?