Анна и – Пять строк из прошлого (страница 46)

– Бывшего коммуниста… Да, да! Маринка попросила: надо, говорит, карму поправить, венец безденежья, бляха-муха, снять. Поехали, ладно. Как из городка доберешься, только на авто, а она не водит… Теща с Машкой осталась. Прибыли. Ну, наплела нам эта потомственная шарлатанка с три короба – в том числе, говорит, надо остерегаться красного, огненного. А обратно в городок едем – чувствую я, вроде как горелой изоляцией попахивает. Да с каждой минутой все сильнее. Тормознул на обочине. Выхожу, капот открываю: а оттуда дым! И языки пламени! «Маринка, – кричу, – Атас! Тикай!» Она выбежала наружу… Я за огнетушителем в багажник, хватаю его, бросаюсь к капоту, переворачиваю, за ручку дергаю, а оттуда только пшш, мелкая водяная струйка!.. Я кричу своей, давай, отбегай, а то бензобак рванет. В итоге не рванул, а вспыхнул. И колеса, знаешь, с каким интересным звуком взрываются.

– Застрахована машина была?

– Откуда у меня деньги на страховку!

– Сочувствую. Ведь это ж средство производства было по нынешним временам! Я, ты знаешь, Кирка, настоящим извозчиком стал. Так и выживаю. Все выходные, да и в библиотечные дни кручу баранку. Надоело, если честно, до чертиков. А ты чем подрабатываешь?

– Да всем подряд! Ночным сторожем при церкви был… В прошлом году рекламным агентом подвизался. За лето и осень пару башмаков до дыр сносил. Приходишь такой в коммерческую фирму или в учреждение: не хотите ли дать рекламу в газету «НегоциантЪ»? А в «Молодежные вести»? А в сборник «Вся Москва»? Двадцать процентов от заказа – мои… Я заказчикам и макеты рисовал, и слоганы придумывал. Одним очень горжусь: «Наши губки – это ваш успех!»

– Для публичного дома, что ли, реклама?

– Дурак! Для фабрики, которая губки для мытья производит… Потом, под Новый год, вообще беспроигрышный вариант надыбал. Взяли мы у лесхоза с мужиками-офицерами делянку с ёлками. Срубили. Вот, думаю, продадим в Новогодье – обогатимся. Да только не обратили внимания, что в договоре написано: вывоз древесины осуществляется силами исполнителя – то есть нами. А как ее из леса вывезешь, если тракторов у нас нет! Я и обхаживал всячески директора лесхоза, и коньяком поил – все без толку. Потому что в договоре еще одна закавыка была: не вывезенная древесина переходит в собственность лесхоза. Так наши ёлки почти все им достались. Едва удалось затраты отбить… А сейчас знакомые майора Кузьмича с оптового склада в Калуге дали на реализацию кроссовки, сразу сто пар… Я вообще удивляюсь: под честное слово, малознакомому человеку, вручили товара больше чем на миллион – на тысячу долларов, считай, по курсу. Мы их быстро продали – взяли еще партию… А знаешь, что, Тоха? У меня как раз напарник приболел. Хочешь со мной в Лужниках поторговать? Барыш пополам поделим. Как у тебя со временем в воскресенье?

– Я хотел потаксовать – но вместе явно веселей! Давай попробуем!

И вот двое старых друзей, майор российской армии и кандидат технических наук, доцент, едут рано утром в ближайший выходной в Лужники: продавать кроссовки. Реформы гайдаровские, мать их ети. Капитализм.

Так много народу у метро «Спортивная» Антон до этого видел всего один раз: на товарищеском матче СССР – ФРГ в восемьдесят пятом году. И еще увидит много позже, на футбольном чемпионате мира. Но в те разы толпа будет иная: веселая, отдыхающая, карнавальная… Сейчас же к стадиону шла толпа деловая – многоликая, сосредоточенная, с сумками. С полными баулами тащились продавцы, с пустыми – покупатели.

Завсегдатай Кирилл, пока шагали от метро к стадиону, давал инструкции неофиту Антону: «На кроссовках написано “Рибок”, только они такие же “Рибок”, как я испанский летчик. Есть и со строчкой кривой, и непарные, и клеем заляпанные. Но ты в том, что это настоящая фирма́, даже не сомневайся. Показывай кроссовку покупателю: пусть в руки берет, смотрит, нюхает. Не боись, с одной он никуда не убежит. Только вот сумку с товаром ногами зажимай. У нас в прошлые выходные одну скоммуниздили: восемь пар пропало, жалко… Но ты покупателям должен десять процентов своего внимания уделять».

– А остальные девяносто?

– Милиции.

– С чего это?

– Понимаешь, билет с правом торговли стоит пятнадцать тысяч. Если его покупать, никакого навара не хватит. Поэтому все берут обычный билетик за пятьдесят «рэ» и торгуют. А менты нас ловят. Вот такие «казаки-разбойники».

Через полчаса они расположились на точке, в огромных аллеях вокруг стадиона имени Ленина. Пообочь аллей сплошной шеренгой стояли продавцы. Без каких-то специализаций: не было дифференциации по видам товаров: одежный ряд, обувной, игрушечный – стояли все подряд, вперемешку… Мимо не спеша текли покупатели. И так: на десятки, если не сотни погонных километров. Здесь, на стадионе, и по всей России.

Рядом с друзьями поместилась раздраженная всем на свете женщина. Она продавала один-единственный плащ. Говорила всем: американский.

С противоположной стороны другая дамочка торговала детскими комбинезончиками. Ее муж (или друг) служил вешалкой для товара, а также витриной и дозорным на случай милиции.

Двое парнишек с едва пробивающимися усиками сбывали футболки. «Бельгия! Бельгия!» – кричали они лживыми голосами.

Антон тоже включился в общий хор. С восторгом новообращенного стал орать: «Кроссовки “Рибок” – настоящая кожа! Цены снижены!»

Умудренный Кирилл подсказывал: «Ты кроссовку лейблом к покупателю держи. И помахивай ей. Это ж психология – даже кошка на движущийся предмет бросается!»

В толпе все время мелькали ментовские фуражки. Появлялись и кепки муниципальной милиции. Когда они приближались, Кирилл кричал: «Атас!» Строй торгующих моментально рассыпался. Это было похоже, как разлетается косяк рыб, когда в него врезается акула.

Те кроссовки, что друзья держали в руках, они совали под куртки, поворачивались лицом друг к другу и начинали мило беседовать – словно бы только за этим сюда пришли.

В один из подобных моментов кто-то ласково похлопал Антона по плечу. Он обернулся – мент.

– А шнурочки-то торчат!

Антона препроводили в автобус со шторками на окнах. Там уже скучали невезунчики – в основном женщины средних лет. К автобусу подошел Кирилл, сунул в окно три пятитысячные бумажки: «Это тебе на штраф. На все соглашайся, подписывай протокол и возвращайся».

«Мы еще ни одной пары не продали, а уже в убытке оказались! Это я, что ли, несчастье Киру приношу?»

Когда автобус заполнился, их отвезли в отделение, которое гостеприимно распахнуло свои двери в одном из подтрибунных помещений.

Там не спеша всем по очереди выписали штраф, однако никаких квитанций об оплате почему-то не вручили.

«И помните! – назидательно упредил всех толстый майор. – Уплата штрафа не дает права на дальнейшую торговлю!»

Антон вернулся на свое место, когда солнце стало жарить вовсю.

Сосед с комбинезончиками спросил: «Сколько заплатил?»

– Пятнашку.

– Значит, залупался, – резюмировал тот. – Мог бы и пятеркой отделаться.

– Да не залупался я!

– Что ты мне молодого коллегу пугаешь! – напустил на него Кир. – Все нормально, Тоха, отыграемся! Я уже две пары без тебя продал.

Они стояли так часа четыре, без еды и воды, без возможности сбегать в туалет. Уйдешь – строй сомкнется, назад больше не пустят. Продали еще три пары.

Наконец спасение пришло в лице оптовика Марса из Казани. Он взял чохом весь товар. Ушли и заляпанные клеем, и с кривой строчкой, и непарные: привет казанским потребителям! Разумеется, Кир дал покупателю «оптовую скидку»: заплатил тот сто пятьдесят тысяч (или сто пятьдесят долларов по курсу) за десять пар. Друзья радостно подсчитали навар: по тринадцать тысяч (тринадцать долларов) на брата.

На обратном пути взяли пива – отметить. Расположились в чахлом скверике у метро. Подложили на траву куртки, расселись сверху. Чокнулись банками.

– Мне иногда так стыдно, что я этим занимаюсь! – разглагольствовал Кирилл, отхлебывая турецкий «Эфес». – Вдруг, я думаю, пройдет мимо нас режиссер из агиттеатра Леонид Борисыч? Или Ольга из своей Сирии приедет?

– Да не дрейфь, они все тем же самым плюс-минус занимаются… Расскажи лучше, как твоя доча? Как вообще с личным?

Из железных ларьков поблизости, где торговали пивом, сникерсами, ликером «Амаретто» и водкой «Распутин», гремели песни: «Мальчик мой, вспоминай меня! Вспоминай, мальчик мой![23]»

– Мне моя жена изменяет, – вдруг делано равнодушным голосом проговорил Кирилл.

– Тебе?! Эта грымза?! – обычно чрезвычайно корректный по отношению к женщинам вообще, а женам друзей в особенности, Антон не мог сдержать негодования. – Ты точно уверен?

– Точно, точно. Она и не скрывает. Майор один из нашего же отдела.

– Да как она могла?! Тебе – изменять?! Ты ж звезда!

– Что ж делать, дружище, раз такое выпало. Любовь зла.

– Ну и стерва, прости меня! Одно слово: провинциальный военный гарнизон! А ты?

– А что я?

– Завел кого-нибудь?

– Что ж я буду: специально в отместку? Я так не умею… Знаешь, я как любил тогда Ольгу, так и до сих пор… А с Маринкой мы решили пока ради дочки вместе жить. А там: вырастим ее, в институт поступим – и разбежимся.

– Машка у тебя вырастет лет через тринадцать. Разве хорошо ей будет все эти годы? Когда вы не любите друг друга и лаетесь?

– А без отца лучше?

– Ну, не знаю… Смотря как тебе самому, Кирыч, будет.