Анна и – Пять строк из прошлого (страница 30)

«Ни хрена себе заявочка, – подумал тут кандидат в зятья, – они что, собираются меня в наркологию вести? В ЛТП укладывать?»

А дама продолжала свое:

– Однако имеются иные обстоятельства – вы не обижайтесь, Эдуард, – которые никакой корректировке не поддаются. Я имею в виду национальный вопрос. Что греха таить! Я с детства выросла в атмосфере братского интернационализма, и для меня все нации и народности равны: белые, черные, серые в крапинку; узбеки, латыши, эстонцы, армяне. И я никогда не позволяла себе и не позволю ни малейшего выпада по отношению к людям вашей национальности. Но вы же сами видите, Эдуард! – Маманя потихоньку распалялась. – Если вы, допустим, женитесь на Валечке и останетесь в нашей стране – какую будущность вы уготовите себе, да и ей? Вы же видите, что с самого верха есть указание не продвигать и не способствовать карьере лицам еврейской национальности. Как обойти такие препоны? Вам всю жизнь будут ставить палки в колеса! И вы, не сомневаюсь, с вашим недюжинным умом и талантом (об этом я тоже осведомлена!) станете прозябать где-то на второстепенной должности и злиться, что вас обходят по службе гораздо менее способные коллеги. А если учесть при этом вашу тягу к спиртному… Вполне естественно, что подобная ситуация и на моей Валечке, и на ее карьере отразится… Но есть и иной вариант. Есть вероятность, что однажды вы, не выдержав или обидевшись, подадите заявление на выезд из страны. Допустим, вам его разрешат и не будут мытарить, как многих. Но вы ведь уедете не один – а конечно, с Валентиной! А раз так, значит, я ее никогда не увижу! – Мама страстно приложила руки к груди и даже всхлипнула. – А ведь она – моя единственная дочь! А внуки?.. Что же, значит, я никогда не увижу своих будущих внучат?!

– А вы поедете с нами, – спокойно заметил Эдик. – Хотя мне этого не очень хочется.

Инна Николаевна слегка зависла от неожиданного сбоя в заготовленной ею программе, однако взяла себя в руки и закончила:

– Иными словами, я вас на брак с моей дочерью благословить не могу. Я, конечно, понимаю, что теперь слово родителей ничего не значит, и вы с Валентиной можете поступать, как вам заблагорассудится, со мной не посчитавшись. Но мое материнское слово – такое.

В ответ Эдик, как бы подтверждая всю свою порочность, потянулся к бутылке, налил себе коньяку и немедленно выпил.

– Что ж, я понял ваше мнение, Инна Николаевна. Не скажу, что мне очень приятно было познакомиться.

Он не спеша вышел из-за стола и потянулся в прихожую одеваться. Мамаша последовала за ним. До последнего Эдик ждал, что Валюха не выдержит, выбежит из кухни, оттолкнет мать, бросится ему на шею, прокричит: «Милый, забери меня отсюда, уедем хоть на край света!»

Но – нет. Она так и просидела, пришипившись, и даже «до свидания» ему не сказала.

– И дальше что? – спросил Антон. – Вы с Валькой-то самой поговорили?

– Она мне пару раз звонила. Я сказал матери, что меня для нее нет дома.

– Значит, решил порвать с ней с концами?

– А что с ней еще делать?

– Не переживай, старина. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло[17].

– Валька ведь могла – как ты думаешь, Тоша? – сама мне все это высказать. Наверно, другими словами – но сама. И про пьянку, и про еврейский вопрос. Но нет, она свою мамочку выставила. Как ширмочку. Как таран.

– Думаешь, ты для этого приходил просить руки и сердца?

– А как еще это понимать? Мол, я готова быть с тобой, но злая мамка супротив. И ослушаться ее я не могу. Что за детский сад!

– Ладно! Найдешь ты себе кого получше.

– Ага, а много ты нашел после своей Любови?

Они сидели в предбаннике сауны, голые, раскрасневшиеся, замотанные в простынях.

– Ну, будь здрав, боярин! В парилку пойдем?

– А як же ж! Надо пользоваться, пока дают.

Напарились до изнеможения: на следующее утро на завтрак не прибрели, и на лыжах тоже не пошли.

После занятий с психиатром Кир твердо решил свою жизнь если не переделать, то переосмыслить.

«Хватит мне сидеть на двух стульях! – размышлял он. – И нашим, и вашим за рупь пятьдесят спляшем! Мог бы я во ВГИК поступить или в ГИТИС?.. Наверное, мог бы. Подготовлю басню, стихи из Евтушенко и отрывок, хи-хи, прозы Леонида Ильича – и меня возьмут. Опыт-то у меня какой. Да и талант недюжинный (без ложной скромности думал он). Но что значит новое поступление? Опять мытариться четыре года в общаге. На одну стипу перебиваться – причем если мне ее дадут. У предков снова денег просить неудобно. Папаня скоро в отставку выйдет. У мамы тоже пенсионный возраст подкатывает. А им еще сестрицу мою Аленушку поднимать, выучивать. Хватит у них на шее сидеть. Пора бы и отдавать долги. Показать, что не зря я пять с половиной лет учился».

Когда он ездил на побывку в свой Орел, отец-полковник предложил: «Поступай, Кирюха, служить в армию. Армия, она дисциплинирует. Тебе это совсем не помешает. А я тебя пристрою в теплое местечко».

В институте была военная кафедра. После сборов в сентябре всем – и Киру, и Тохе, и Эдику, и Питу – присвоили звание лейтенантов запаса.

А на «военке» впрямую предложили: кто хочет служить – напишите на листочке о своем желании. Лейтенантские погоны, зарплата в два раза выше, чем на гражданке, в партию быстрее вступишь. И сразу отдашь долг Родине. Из группы, где Антон с Кириллом учились, трое на предложение клюнули.

Вот и отец-Кравцов с Киром решили: он отслужит вместо распределения два года – куда пошлют, а потом папаня-полковник, связи наработаны, пристроит его в секретный военный городок в Подмосковье: «Почти сразу дадут квартиру, а снабжение там по первой категории, как в Звездном городке! И до Кремля на электричке час езды!»

Так дальнейшая судьба Кирилла оказалась решена.

Все те полгода, что прошли после того, как Ольга объявила, что выходит замуж, и послала его, они больше не встречались. Девушка съехала из общаги – видимо, к своему жениху. Однажды Кирилл увидел ее сильно издалека в коридоре института, развернулся и, чтоб не встречаться, пошел другим путем.

Слышал, как девчонки щебетали, какая у нее была богатая свадьба в ресторане «Прага».

И вот однажды в феврале, не постучавшись, она распахнула дверь в его комнату в общаге.

– Привет! – как ни в чем не бывало воскликнула. – Как дела-делишки?

– Ах, это ты! – сумрачно спросил он, сползая с койки. – Зачем пожаловала?

Выглядела Ольга прелестно. Разрумянившаяся с мороза, свежая, довольная жизнью и собой. В новенькой расписной дубленке – видимо, недавно купленной – такие везли контрабандой с фронтов Афганистана. И лисья шапка тоже явно была новая – муж, видать, старается. На безымянном пальце горело золотом толстое кольцо.

– Ой-ей-ей, как сурово ты меня встречаешь! А я просто захотела с тобой повидаться. На прощание.

– Хорошо, видайся.

– Может, чайник поставишь? Смотри, я тортик принесла, да не простой, а «Птичье молоко».

Торт «Птичье молоко» в ту пору был хитом, его пекли в одном лишь месте в Москве, при ресторане «Прага» – чтобы достать, требовалось или в очереди отстоять часа четыре, или блат иметь высокого уровня. Оля явно в очередях теперь не стояла.

Кирилл сунул босые ноги в тапки и пошел, нарочито шаркая, в кухню: «Какого черта она явилась?! Потеребить старое? Присолить былые раны?»

Пока чайник грелся и закипал, он в комнату возвращаться не стал, стоял, ждал в кухне, курил в форточку. «Ни на какие ее чары я не поведусь», – твердо решил он.

А когда вернулся обратно, его холостяцкая каморка – в последний год он, дипломник, жил совершенно один – неуловимо преобразилась. На столе красовались чашки с блюдцами и бокалы, «Птичье молоко» оказалось нарезано, появилась бутылка болгарского сухого вина «Медвежья кровь» и два бокала. Запахло женщиной и уютом.

Дубленку Ольга аккуратно повесила на плечики и оказалась в широком шерстяном платье. Лицо ее пополнело.

– Ты беременна, – буркнул он.

– А ты наблюдателен, – весело откликнулась она, – чистый Штирлиц. Да, ты прав. Срок четыре месяца.

– Поздравляю, – сухо кивнул он.

– Может, давай за это выпьем? За новую жизнь.

– Это она у тебя новая. У меня старее не придумаешь.

– Хорошо, тогда давай выпьем за то, что с нами было, за нашу любовь. Я слыхала, что ты теперь ничего, кроме сухенького, не пьешь, поэтому вот: болгарское красное.

– Беременным нельзя.

– Глоток не повредит… Ну, открывай же, что стоишь, как истукан. Поухаживай за гостьей.

И опять он не смог противиться ей: откупорил бутылку, разлил по бокалам. Разномастные бокалы воровались из всевозможных ресторанов в ту пору, когда Кир употреблял.

– Давай, мой былой, дорогой любовник. За тебя. Кто знает – может, не увидимся больше. Я послезавтра уезжаю.

– Далеко ль?

– В Сирию. Олежек там служит переводчиком при наших военных советниках, при штабе Асада.

– А ты что будешь там, в Сирии этой, делать?

– Буду жить! Условия люкс. Отдельная вилла. Правда, летом, говорят, будет жарко. Зато бассейн… Что ты не пьешь? Опять боишься?

– Чего?

– Не совладать с собой, – девушка хрипло рассмеялась. – Ты не жалеешь?

– Кого?

– Не кого, а чего. Что мы не вместе.

– Оля, – внушительно сказал он, – у нас с тобой все кончено. И не по моей вине. Ты забыла?

– Давай хотя бы, – прошептала она, – поцелуемся на прощание. – И совершила сложный маневр: вскочила, обогнула стол и плюхнулась прямо на коленки Кирилла.