Анна и – Пять строк из прошлого (страница 32)
– А деньги? Пока еще ты диссер защитишь! А до того? Будешь сидеть на ста двадцати «рэ» в месяц.
– Ну вы ведь с мамочкой меня не оставите, пока я на ноги не встану?
– А ты сам себя как будешь чувствовать, если у нас по рублю на обед будешь стрелять?
– Я ж говорю: я в себе педагогические таланты ощущаю. Мне в физматшколе понравилось преподавать. Пойду репетитором по физике, в институт абитуру готовить.
– Ну, смотри, Петр Ростиславыч: тебе жить. Я, конечно, готов всячески поспособствовать. И все связи свои напрягу, чтоб тебя в институте оставили. Ты мне только точно скажи: на какую кафедру хочешь пойти и чем заниматься.
Пита больше всего привлекала кафедра, которую возглавляла Эвелина Станиславовна Степанова. Будь ей лет на тридцать меньше, он бы за Эвелиной, эх, приударил. Сейчас ей шестьдесят с хвостиком, а если б был тридцатник, вот бы он развернулся. Чувствовалась в ней сила, ум, уверенность в себе. Она казалась почти всемогущей.
И даже завидки брали к вахлаку Тошке Рябинскому, который столь удачно к профессорше присосался. Чувствовал Петя, каким-то шестым чувством ощущал: за Степановой, несмотря на ее изрядный возраст, – сила, будущее и перспектива. И ее кафедра сможет стать для него трамплином.
Потому он и диплом у Эвелины Станиславовны защитил, и с помощью отца распределение на кафедру получил.
Как и Антон Рябинский.
В конце сентября в Ленинграде проводили совещание молодых ученых.
В советские времена границы молодости определялись официально. «Молодыми» строго считались люди, не достигшие тридцатипятилетнего возраста. «Молодой ученый… писатель… инженер… специалист…» – с ними носились, или делали вид, что носились. Устраивали, например, специально для них съезды-форумы-совещания-заседания.
Тоша ничем себя пока на кафедре не зарекомендовал, поэтому никаких благ от своего статуса «молодого» он не ожидал.
Но вдруг его как-то вызывает Эвелина: «Поедешь на конференцию молодых ученых в Ленинград. Пиши заявление, я тебе его подмахну, и марш-марш в бухгалтерию за командировочными».
Кроме командировочных, Тоша зашел в сберкассу, снял сорок рублей – «на резвость». Он запасливым оказался. Деньжата, которые в стройотрядах зарабатывал, он особо не тратил. Только джинсы себе настоящие американские купил, за сто пятьдесят рублей у спекулей на юге. А остальную сумму на сберкнижки положил. Вот с этого счета и снял: «Погуляю. Может, там встречу кого. И бары, говорят, в Питере клевые».
Поехал на ночном поезде. И надо ж было такому случиться: в вагоне с ним оказалась бывшая однокурсница. Все шесть лет они в коридорах-буфетах виделись, здоровались – но никогда даже не разговаривали толком. А тут от вагонной скуки заточили языками. В тамбуре курили вместе. У девушки, Людмилой ее звали, бутыль с домашним самогоном нашлась. Распили под бутерброды с полтавской колбасой, Тошиной мамой сделанные.
Людмила распределение на Ленинградскую АЭС получила. И сейчас только к месту ехала. Не очень ей, видно, хотелось. И довольно откровенно она, после выпитого, на Тошу стала посматривать: москвич, на кафедре остался, будущий аспирант; остроумный, интересный, веселый.
Но Антона, как и во все прошедшие шесть лет, Людмила оставляла равнодушным.
Как не было у него любви и с теми, с кем он встречался, по молодому жеребячьему делу, в столице: ни с продавщицей галстуков из фирмы «Весна», ни с поварихой, ни с любительницей индийского кино и индийских йогов Мариной. Все не мог он забыть первую прежнюю – и как показывала практика – единственную любовь: Любу. Та встреча навсегда оставила на сердце ссадины. Да что там ссадины – раны. Ну, ничего: рано или поздно заживет. Хотя заживало вот уже четыре года, а все никак не затягивалось.
В два ночи с Людмилой они без жалости и сожалений разошлись по своим купе. Наутро девушка потащилась на Балтийский вокзал (и далее электричкой в Сосновый Бор), и более никогда ее в жизни Антон не видел.
Он же пешочком прошелся по Старо-Невскому, сверяясь с записанным на листочке адресом. Адрес запоминался с полтыка: Невский, сто одиннадцать. Погода стояла великолепная: высокое синее небо, ветерок откуда-то с Невы, золотистые листья на редких деревьях.
В гостиницу его поселили ведомственную, без вывески. Старинный дом из прошлого века, широкие и высокие лестницы. Антону дали ключ на деревянной груше: «Четвертый этаж!» Никаких тут не оказалось советских длинных коридоров с цербершей-горничной в начале каждого. Обычный подъезд с квартирами. Только за каждой дверью – гостиничный номер: потолки метра четыре вышиной. Радиоточка, верблюжье одеяло на кровати, колченогое кресло и старинный круглый стол в шрамах-ожогах от сигарет.
Боже! Он впервые живет в гостинице один, без родителей! Сколько раз ночевал в палатках в стройотрядах и турпоходах, и вот дослужился до отдельного номера!
Пора было выдвигаться на заседания – конференция молодых ученых открывалась, надо было зарегистрироваться и на экскурсии записаться.
По странной прихоти устроителей, совещание проводили неблизко от гостиницы. Но и недалеко, в пределах исторического центра – в институте на улице Ломоносова. Сверяясь с картой, Антон отправился туда пешком.
И вот, о боже! Что он видит! На углу Рубинштейна и Ломоносова, у знаменитых Пяти Углов, ему навстречу идет собственной персоной – Люба!
В новом пальтеце, вельветовых джинсах и с непокрытой головой.
– Привет! Ты? В Ленинграде? Как ты здесь?
– Я? Я на совещание молодых ученых приехала.
– И ты? И ты тоже?!
– Что значит «тоже»?
– Да потому что и я за тем же!
– Тошенька, – проговорила она с улыбкой, – разве ты ученый? Ты ж еще студент!
– Обижаешь! Что, мама тебе ничего не рассказывала? Я окончил в этом году, защитился, у твоей маман на кафедре работаю!
– Ну и чудненько! Поздравляю! Поговорим! А сейчас побежали: надо успеть на экскурсии записаться, и талоны на обеды захватить.
Как будто и не было этих четырех лет! Она все такая же! Да, немного прибавилось седины в волосах – и сейчас почему-то стало заметно, как не замечалось им раньше: она все-таки старше его. Ну и пусть! Зато все та же улыбка, и искренняя радость, и белозубый смех!
Они записались на все экскурсии, и ухватили талоны на питание, и сели на задний ряд, да за колонной. Гардеробом Люба почему-то сказала не пользоваться, предложила взять куртку/пальто с собой.
Зал потихоньку набился, мужчин и женщин оказалось примерно поровну, они и впрямь были молодые – но явно старше Антона, под и за тридцать, парни многие с бородами. Кое с кем Люба здоровалась, Тоша же не знал никого.
Никакой ревности и досады, что Люба живет с другим, Антон теперь не испытывал. Только искреннюю, незамутненную радость от того, что она рядом.
Взошел на сцену президиум, всех представили: «Доктор наук… Начальник… Профессор… Завкафедрой…» Дали слово для доклада. На кафедру взгромоздился немолодой и толстый начетчик, и понеслось: «Выполняя решения двадцать шестого съезда КПСС, наше научное сообщество, вооруженное передовой марксистско-ленинской теорией, вносит свой посильный вклад в выполнение контрольных заданий одиннадцатой пятилетки…» Через три минуты слушатели перестали следить за извивами мысли докладчика, через пять – осенние мухи стали дохнуть на лету.
Люба наклонилась к уху Антона, прошептала:
– Давай сбежим?
– А можно?
– А то нет! Не школа и даже не институт. Переклички не будет.
– Тогда почесали.
Они подхватили пальто и куртку и, пригибаясь, выскочили из зала.
– Такой денек! Грех сидеть в помещении, давай погуляем!
Вооружившись Тошиной картой, перешли Фонтанку по Ломоносовскому мосту, а потом по улице Зодчего Росси вышли к Пушкинскому театру и садику со статуей Екатерины. Деревья все стояли в золоте, опавшие листы шуршали под ногами. По Невскому пели троллейбусы.
– А я впервые в Ленинграде.
– Да ты что?! Я обожаю этот город. При первой же возможности еду сюда.
– Муж отпускает?
– Ах, муж! Не вспоминай мне о муже! – с непонятной интонацией проговорила она.
– Вы развелись?
– Давай не будем об этом.
Люба взяла его под руку, и они пошли по золотистому и синему городу все дальше и дальше: мимо цирка, Михайловского замка, к Марсову полю, Летнему саду.
Сидели на лавочке в Летнем саду, у памятника Крылова, среди пожелетелых и опавших кустов сирени.
Люба выспрашивала его, чуть не впервые проявляя неподдельный интерес к Тошиной жизни: «А как там твой Кирилл? А Эдик? А этот, как его там, который женщин бьет? Пит, что ли?» Спрашивала и про родителей, и про науку, и про то, каково ему с Эвелиной Станиславовной работается. Но в ответ ничего не рассказывала ни про мужа, ни про жизнь семейную, а только: работает она как прежде, в ВЦ, диссер у нее готов, она выходит на предзащиту, тема интересная и актуальная.
Потом они любовались Невой, Петропавловкой и Стрелкой, вдыхали влажный морской ветер. В пышечной на Желябова перекусили, выпили кофе с молоком из граненных стаканов. День понемногу катился к вечеру, и она сказала:
– Что-то я притомилась, ночь в поезде. Проводишь меня?
– А где ты остановилась?
– Невский, сто одиннадцать.
– Серьезно?! И меня там поселили. Пошли!
И опять они через весь город, но теперь по Невскому, пошагали к себе.
Антон предложил: «Надо ж поужинать. На одних пышках не продержишься. Мамины бутерброды я в поезде съел».