Анна и – Пять строк из прошлого (страница 33)

Они заглянули в ресторан на Старо-Невском, недалеко от гостиницы. Там было чисто, белые скатерти и пустынно – понедельник. И даже официант встретил без обычной советской хмурости, а, наоборот, приветливо. Уселись в дальнем углу.

– Выпьем за встречу?

– Почему б нет!

Ему хотелось удивить подругу, и Антон заказал бутылку рома «Гавана Клаб» – свободно он продавался в советских магазинах и ресторанах, да и стоил дешевле коньяка.

– Будем, как пираты, ром хлестать? – усмехнулась Люба. – Ладно, я научу тебя, как такие напитки пьются. – И она, отчаянно кокетничая с официантом, заказала три бутылочки-«чебурашки» «пепси» и выпросила соломинки для коктейля и лед. Пояснила: – Я на Кубе три месяца налаживала новую Е-Эс-десять-сорок пять[18], они научили меня, как ром пить. Коктейль «куба-либре», слышал? Ром и кока-кола, со льдом и лаймом. Ну, лайма у нас днем с огнем не сыщешь, «коку» заменить «пепси». И вперед.

Несмотря на обильную и вкусную еду, Люба запьянела. После многочасовой прогулки под ленинградским ветерком и от воздействия рома лицо ее покраснело. На голубые глаза вдруг навернулись слезы.

– Ах, Тошка-Тошка! Как же все оказалось в итоге нескладно и непросто!

– Ты про мужа? Ты ж так его любила! И так хотела, и добивалась.

– Если честно, я и до сих пор его люблю… Вот только он… Я думала, раз он ради меня из семьи ушел, то все у нас с ним будет ладно… А он нет ведь… Он и свою бывшую не забывает. Каждые выходные там. Как же! Двое детей. Илья – воскресный папа. Он то с Васенькой на футбол, то с Лерочкой в цирк, а еще среди недели надо им то лекарство редкое достать, отвезти, потому что, видите ли, жена с бабушкой не справляются… Я и не вижу его – а когда вижу: грубый, хам, самонадеянный, наглый!.. Давай, Тоша, наливай, да рому лей не жалей!.. И это б ладно, да только кто-то, я чувствую, у него на стороне завелся.

– Чувствуешь или знаешь?

– Да можно сказать, что знаю. Опять та же история повторяется, как со мной. Жена у него ровесница была. Я на пятнадцать лет моложе. Теперь, выходит, я для него старая, и он новую себе молодуху нашел! Студентку! Двадцатилетнюю!

– Не позавидуешь тебе, – искренне сказал Антон, а про себя подумал: «Не буду я тебя утешать – ни в каком смысле. И помогать тебе мужу отомстить – тоже не буду».

– Ах, Тошенька-Тошик! А ведь мне уже – сколько мне, как ты думаешь?

– Двадцать пять, – бодро соврал он.

– Мне, Тошенька, скоро тридцать четыре. И я ребеночка хочу родить. У меня, как говорится, часики тикают. А этот, этот изверг – нет, говорит, мне с тобой и так хорошо, а детей мне своих двоих хватает. А мне-то? Мне-то, Тошенька?

Они выпили всю бутылку рома и напились капитально. Особенно Люба. Он ее такой и не видел. Она путалась в рукавах пальто, когда он его подавал, а потом крепко держал за руку и талию, пока они возвращались в гостиницу.

Вахтерша, выдавая ключи на бобышках, осмотрела их профессиональным рентгеновским осуждающим взглядом. Они взобрались по лестнице, чувствуя в спину сверлящий взгляд дамы-портье. Номер Любы оказался тоже на четвертом этаже.

– Не уходи. Побудь со мной, – шепотом пробормотала она. – Не давай мне спать навзничь. Чтоб я своими рвотными массами не захлебнулась. Тебе, наверное, противно это слушать? И я вообще противна?

– Нет, – искренне сказал он, – мне совсем не противно, и рад тебя видеть – любою.

Она, не раздеваясь, только сапожки скинула да джинсы расстегнула, рухнула на застеленную кровать.

– Только не уходи, – прошептала панически. – Не бросай меня одну. Ох! В жизни никогда так не напивалась. Это все твой ром. Ты только побудь со мной.

И она немедленно уснула, даже кофточки с себя не стащив и не смыв дневного макияжа. Лицо ее, хоть и пьяное, и расслабленное, красненькое, было очень красивым. Антон пару минут полюбовался ей, а потом улегся рядом. Подушка в номере полагалась всего одна, поэтому он подложил себе под голову кулак и немедленно заснул. Все-таки заокеанский непривычный напиток сказался и на нем.

Пробудился он от яркого света. Вечером они спьяну не зашторили окна, и свет ленинградского утра, хоть и со двора-колодца, все равно проник к ним. Он так и лежал, как заснул, в одежде, навзничь – как будто его, как прибор, в полночь выключили, а в семь утра включили. Любы рядом не было.

Она возникла через минуту: свежая, умытая, сияющая – в домашнем халатике, хорошо знакомым ему по ночевкам на «Войковской».

– А кто это тут у меня спит в одежде? Какой кошмар! Малыши не должны спать в одежде, так не отдыхаешь!

– Кто бы говорил! – буркнул он, но она, склонившись, стала расстегивать ему рубашку и стягивать брюки.

– Мальчики должны ложиться в постельку голенькими, – убежденно проговорила она.

– А девочки? – вопросил он, схватив ее бедро под шелковым халатиком.

– А девочки тем более, – прошептала она, роняя на пол халат.

Всю неделю, пока шло совещание молодых ученых, они провели вместе. На заседаниях появились один раз, и в Кировский театр сходили со всеми на «Легенду о любви».

А остальное время посвящали друг другу – и Ленинграду. Съездили на «комете» в Петергоф и электричкой в Царское Село. Гуляли по Таврическому и Юсуповскому. Все ночи тоже были их. «Ты не волнуйся, я предохраняюсь», – шептала она. А в последний день погрустнела, подурнела: «Здесь слишком много глаз – наверняка моему Илюхе все будет доложено».

– Ты же сама этого хотела, разве нет?

– Ох, дорогой мой! Я и сама не знаю, чего я хотела.

– Да наплевать на твоего Илью! Ты что, разве не видишь: этот твой проект не удался. Все, конец! Его надо закрывать и списывать в архив. С этим Ильей ты несчастлива. Выходи за меня!

– Что ты сейчас сказал?

– Как – что? Позвал тебя за себя замуж.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Я подумаю над твоим предложением.

Они уезжали порознь. Люба – «Красной стрелой», он – на час позже. Вместе пришли пешком на вокзал, и на перроне, провожая ее, он целовал и целовал ее и никак не мог отлепиться.

– Ма, привет! А ты знаешь, что в Ленинграде скоро будет конференция молодых ученых?

– Ой, Любочка, я даже не интересовалась.

– У вас от кафедры кто-нибудь едет?

– Даже не знаю, моя дорогая.

– Может, вы Антона Рябинского пошлете? Он все-таки самые большие у тебя надежды подает.

– Надо подумать.

– Думай быстрей, мама, конференция начинается через понедельник.

– А ты сама-то? Едешь?

– Мама, подумай хорошенько! Мне кажется, у тебя уже начинается если не возрастная деменция, то старческая ригидность.

Никто не плакал и траурных митингов никто не созывал.

Брежнев умер как-то неожиданно, хотя, казалось, все знали, что он скоро умрет. Выглядел верный ленинец плоховато. Плохо ходил и плохо говорил. Тогда не использовали выражение «испанский» (или «финский») стыд, описывая чувство неловкости, которое испытываешь за другого человека, но многие советские люди при виде своего лидера в телевизоре то самое ощущали. К слову, потом то же чувство повторилось с Черненко – да и с Ельциным, когда тот начинал со стенографистками заигрывать и оркестрами дирижировать.

Но седьмого ноября на трибуне Мавзолея Леонид Ильич выглядел вроде ничего. Простоял почти весь парад и даже ручкой в перчатке помахивал. И вот вдруг десятого ноября, в среду, днем поползли смутные слухи… Потом веселая музыка из программ радио куда-то делась и стали напирать на классику… Никто ничего не объявлял, но, когда вечером отменили концерт в честь дня милиции, который всегда давали в прямом эфире, и вместо него запустили старое кино «Депутат Балтики», даже наиболее твердолобым стало ясно: случилось что-то совсем нехорошее, причем с самым главным. Но официально все равно ничего не сообщали до следующего утра.

А у Пита на час как раз назначена встреча с Эвелиной Станиславовной. И когда дикторы подрагивающими голосами долгожданную, но неприятную весть объявили, Пит на кафедру все-таки позвонил. Попросил секретаршу соединить с хозяйкой, переспросил, состоится ли рандеву. «Почему ж нет?» – отвечала та совершенно трезвым голосом.

Профессор Степанова цену Борыкину знала. Плут, прохиндей, деляга и сибарит. Научные способности минимальны. Почему ж она его к себе взяла? Во-первых, просил за него лично его отец – а ведь Ростислав Адамыч был ни много ни мало начальник главка в министерстве. Во-вторых, сам Петя Борыкин так раболепствовал перед ней, так угодничал, что ей это даже милым показалось. И, наконец, вспомнилось, что подобные люди тоже в науке нужны: сумеют пробить, достать, словчить, сговориться. Вот и приходилось унавоживать довольно бесплодную почву, которую представлял собой творческий потенциал товарища Петра Борыкина, расцветками собственных идей, подходов и методов.

По поводу смерти Брежнева Эвелина не переживала. Никаких иллюзий у нее не было, и она была уверена, что все будет идти и дальше, как идет, – вот только как-то приструнить дряхлеющую систему надо, а то слишком разболтались все снизу доверху, а через это даже в областных городах масло и тощие куры продаются только ветеранам да по «приглашениям», а колбасные электрички каждое утро катят в столицу из Калинина, Калуги, Владимира и Рязани…

Пит ехал на встречу с завкафедрой на метро, и не замечал следов горя или уныния по случаю кончины вождя. Никто не плакал. Правда, никто и не смеялся, многие маленько ошарашенными выглядели, отгораживались друг от друга газетами с траурными рамками. Что будет дальше, Пит не знал, но, разумеется, надеялся на лучшее. Было немного знобкое чувство неожиданной свободы – вроде как пришел с утра в школу, а тут говорят: бац, директор умер, идите гуляйте, где хотите.