Анна и – Пять строк из прошлого (страница 19)
– Идем! Когда?
Оказалось, прямо завтра.
Договорились, как водится, встретиться перед театром.
Люба пришла в той самой дубленке и в тех самых сапожках – Антон следил взглядом за ней издалека, как она пробирается от метро по Пушкинской улице[10] сквозь толпу страждущих лишнего билетика, и видел, как обращают на нее внимание и чуть не сворачивают шеи встреченные мужчины.
Но когда они были вместе – она принадлежала только ему. Люба слушала его россказни и анекдоты, смеялась его шуткам, поправляла воротничок, гладила по плечу. И ему было наплевать, замечают ли посетители театра их разницу в возрасте, и что думают по их поводу.
Билеты оказались на роскошные места: одиннадцатый ряд.
– Откуда ты такие достала? – вслух подивился он.
– Друг надыбал. Он с Марком Анатольевичем (Захаровым) знаком. Сам не смог пойти.
– Ах, друг…
Спектакль оказался прекрасным.
Мелодии запоминались и немедленно начинали звучать в голове:
Или:
Как само собой разумеющееся Люба восприняла, что Антон потащился провожать ее. Он все время, и перед спектаклем, и в антракте, и после представления, и тем более теперь, в метро, прокручивал в своей голове, что надо спросить ее, что это за мужик, и что у нее с ним, и что это значит – для него, Антона. Но все казалось не время, все он трусил: «Ладно, узнаю, когда будем прощаться. Говорят же: самое важное, что произносится последним».
Однако во дворе ее дома на «Войковской», когда он остановился у подъезда, она невинно спросила: «А ты не хочешь зайти?»
Разумеется, он поднялся. Эвелины Станиславовны дома не оказалось: «Она со своим Викентием на даче».
– Выпьем кофейку? Или чая? Или водочки? Да, и позвони сразу своей маме – скажи, что не придешь ночевать.
И все-таки ближе к утру, когда поздний осенний московский рассвет постепенно мутнел за окнами, он спросил ее, с кем она встречается? Что за мужик на бежевой «шестерке»?
– Ах, ты видел!.. Ты, что, следил за мной?!
– Нет, не следил! – испугался он. – Мимо проходил. Случайно.
– Случайно… – усмехнулась Люба. – Ладно, там все сложно. Мы с ним все расстаемся, расстаемся – да никак что-то не расстанемся, он все выныривает и выныривает в самые неожиданные и неподходящие моменты… И вообще запомни, малыш: девушка, если она не замужем, может, да и должна, одновременно сразу с несколькими встречаться: иначе как она поймет, кто из вас самый подходящий вариант. Чтобы быть уверенным, что ты единственный, надо жениться.
– Так выходи за меня!
– Э, нет. Я не готова во второй раз рискнуть. И, главное, ты сам не готов. Да и что скажет твоя мама?
– Мама будет счастлива.
– Ох, вот в этом я не уверена. Давай отложим этот разговор хотя бы до того момента, когда ты окончишь институт.
– До этого еще четыре года.
– Я подожду.
Но после того разговора и той ноябрьской ночи все равно все осталось по-старому: полыхающая (в нем) страсть и редкие, очень редкие встречи, когда ему удавалось эту жажду с ней утолить.
Сдали зимнюю сессию, справили Новый год.
Антон продолжал заниматься в спецсеминаре профессора Эвелины Степановой, и она даже однажды прилюдно похвалила написанный им реферат.
Кирилл вел рассеянный образ жизни: много выпивал и прогуливал не только лекции, но и лабы с семинарами – а также репетиции в агиттеатре. Потом он затащил в театр свою Ольгу, и она тоже заделалась актрисой.
Однажды Кир пригласил друзей на премьеру – театр поставил сценическую фантазию на тему «451о по Фаренгейту», и ему досталась главная отрицательная роль – брандмейстера Битти. Пьесу приняли хорошо, орали «браво», а Юля Морошкина даже подарила на поклонах Битти-Кириллу букетик алых гвоздик.
Эдик расстался со своей замужней. Они начали встречаться с его любовью Валентиной – но было заметно, что ничего между ними нет, кроме, может быть, хождений за ручку.
С Питом больше никто не общался. Он мелькал в коридорах, и они лишь сухо кивали друг другу.
И вот однажды – снова дело было в апреле, прошел год с того момента, как они с Любой впервые стали близки, – Антону вдруг позвонила домой Эвелина Станиславовна. В первый момент он даже испугался: что случилось?
Но оказалось – она просит помочь по даче. На предстоящих майских: «Любочка, к сожалению, уезжает, у нее от работы профсоюзная поездка в Ереван. А у нас там так много дел! Мой Викентий Палыч тоже приедет. А вы привозите с собой друга, чтоб вам не скучно было. Или даже двоих. Я обещаюсь вам всем готовить, будете сытые, пьяные и нос в табаке. Приезжайте по старой памяти помочь старушке!»
Антон позвал к Эвелине Кирилла – тот согласился: «Давай, поработаем за еду».
Провести время на даче было прекрасно, если не считать жгучей ревности: с кем Люба отправилась в Ереван? С тем мужиком из «шестерки»? Одолевали горько-сладкие воспоминания: ведь ровно год назад, на майские на той же даче она была с ним.
В семьдесят восьмом году выходных на Первомай выпало целых четыре дня – только все, как назло, выдались холодные. Ночью заморозки, а днем температура не поднималась выше десяти градусов. Слава богу, без дождя.
Грелись работой. Кирилл умел все: и траву косить – ручной косой, как Лев Толстой, и замок починить, и пилу развести, и рамы подправить. Эвелина не могла на него нахвалиться. Антон был на подхвате: подай, принеси, копай, пили. Викентий Палыч в основном царствовал. И выпивать начинал с самого утра. Вечером, за сытным обедом, от него не отставали и наработавшиеся мальчики с Эвелиной Станиславовной.
А однажды, когда подпили, и Викентий, и Кирилл завалились спать, оставались за столом только дотухающие Антоша и профессор Степанова, он спросил у нее: «Скажите, Эвелина Станиславовна, а у Любы кто-то есть? С кем она в Ереван поехала?»
– О чем ты говоришь! – фальшиво воскликнула профессорша.
– Да как же! Она мне сама говорила. Да я и видел. Мужик с бородой. На бежевой «шестерке».
– Ах, Антон! Это Илья. Он ее старая, давняя любовь! Когда-то она ради этого стервеца даже от мужа ушла. Но он-то, он! Водит ее за нос лет восемь! Сам-то женат, и все обещает от этой своей Нины Петровны уйти. То надо повременить, она болеет. То надо подождать: дочка школу кончит, в институт поступит. Так и мурыжит Любочку не знаю сколько! И сам не ам, и другому не дам! Илья – зав в Любочкиной лаборатории, талантливый программист и кандидат наук – только вот как человек дерьмо!.. Ты только, Антошенька, пожалуйста, не проболтайся Любочке, что я тебе рассказала. Ах, как бы я хотела, чтобы он сгинул куда-нибудь, аннигилировал, растворился! Чтобы она наконец исцелилась от этих его чар – непонятно, чем он ее и присушил!
Ситуация становилась предельно ясной: да, Люба любит другого, а Антон для нее – только игрушка, забава, запасной аэродром.
Следующим вечером, первого мая Эвелина с Викентием уехали на ее красном «жигуленке»: сказали, дела в городе. Ключи от дома и калитки оставили парням – с тем, чтобы они докончили весенние полевые работы и передали их соседке Марье Петровне.
Утром Кирилл с Антоном, напившись кофею, посмотрели друг на друга: «Лучше момента, я думаю, не представится».
Сходили в сарай за лестницей и инструментами. Подняли все на второй этаж. Дверца на чердак давно манила Антона – только все не было случая открыть ее, ни разу не оставался он в доме один.
«Да ничего мы не найдем, я уверен, – уговаривал он себя, мечтая, чтобы все оказалось ровно наоборот. – За сорок лет тут и газ проводили и наверняка перекрытия меняли – нашли все сами, если там что-то и было».
Дверца на чердак со скрипом, но открылась. Мальчики по очереди залезли внутрь.
Свет лился из слухового окна. Было полутемно. Возвышалась старая кирпичная труба от печи и новая, металлическая, округлая – газовая.
– В правом углу у стены, – прошептал Антон заученную наизусть подсказку. – Вторая по счету половица от угла.
Они подошли к искомому месту. И в самом деле! На балке, поддерживающей крышу, как раз над второй половицей от угла имелась помета. Когда-то кто-то нарисовал здесь, поверх коричневого старого дерева, чернильным карандашом жирную стрелку. За годы стрелка выцвела, но продолжала указывать вниз, в точности на вторую половицу. И на ней самой, половице – тоже нашлась выцветшая помета, сделанная, возможно, тем самым чернильным карандашом: такая же стрелка!
Азарт обуял парней. Они захватили с собой инструмент: ломик, топорик, фомку, ножовку по дереву, электрический фонарик.
Умелец Кирилл загнал в щель топорик, подцепил старую необрезную доску. Она подалась. Он приподнял ее. Заскрипели выдираемые гвозди.
Кирилл подцепил гвоздодером и вытащил сперва один гвоздь. Потом – второй. Потом, засунув топорик в щель, поднял половицу дыбом. Под ней открылось пространство: между полом чердака и перекрытием второго этажа имелась полость шириной сантиметров тридцать. Антон посветил фонариком.
И, о чудо: там что-то блеснуло. Что-то черное, железное.
Кирилл запустил руку в отверстие и достал из-под пола коробку.
Коробка была старая, жестяная. Похоже, даже не тридцатых годов, как первая, из стены, а дореволюционная – потому что на ее лицевой стороне изящный рисунок в духе серебряного века изображал, как двое конфетных малышей идут под зонтиком сквозь дождь в направлении старой мельницы. На оборотной стороне имелся имперский двуглавый орел и вензель: «Товарищество паров. фабрики “Эйнем”».