Анна и – Пять строк из прошлого (страница 21)
Раздался внизу звук шагов по крыльцу, шум открываемой двери, и голос Степановой прокричал: «Мальчики! Вы где?!»
– Все, спалились! – выдохнул Кирилл. – Что скажем?
– Надо признаваться, а что делать? – горячечно зашептал Антон. – В конце концов, письмо адресовано ей, и тетрадь предназначалась тоже… Только я тебя прошу: мы нашли все это случайно. Полезли на чердак чинить проводку, а там такое. Не говори ничего про ту стенку на кафедре. И что мы там нашли летом семьдесят пятого. А то что получится? Выйдет, что я ту записку прочел, а после специально со Степановой познакомился, вошел в доверие, за Любой стал ухаживать. Нехорошо будет выглядеть.
– Но ты ведь и вправду специально с ней познакомился и вошел в доверие, – усмехнулся Кирилл.
– Вот именно! Поэтому тем более молчи. Нашли тетрадь случайно, и все тут!
Он выкрикнул с чердака: «Мы здесь, наверху! Мы тут проводку чиним!»
– Это он, – прошептала она, – он… Я узнаю его почерк… – и по крупному лицу Эвелины Станиславовны потекли крупные слезы.
Она вернулась в одиночку на дачу по тривиальнейшей причине: забыла документы на машину. Доехала до метро «Ждановская», выкинула Викентия Палыча и принуждена была возвратиться. Слава богу, никакие гаишники ее не остановили.
– Тогда сам бог вам велел пообедать с нами вместе! – радушно предложил Кирилл.
– Вами же приготовленным обедом, – добавил усмешливо Антон.
А после еды, выдержав паузу, парни предъявили хозяйке железную коробку и тетрадь.
Заместитель заведующего лаборатории аппаратов в Волновом институте, молодой, двадцатисемилетний, но уже зарекомендовавший себя ученый, кандидат наук Константин Евсеевич Порядин пришел в Московский технологический институт прочесть лекцию по своей специальности. Специальность была модная, а имя Порядина на слуху, как блестящего рассказчика и талантливого экспериментатора, поэтому народу – студентов, аспирантов, да и преподавателей – набилось в потоковую аудиторию множество.
Лекция произвела на всех самое благоприятное впечатление: легко, непринужденно, остроумно и в то же время глубоко и интересно. Особенно же понравился стиль изложения (да и что там греха таить) сам лектор юной дипломнице Эвелине, дочке академика Венцлавского. Впрочем, то, что она дочь академика, она не афишировала и об этом никто не знал – а кто вдруг знал, никакого значения в те времена равенства и братства не придавал.
После лекции Эва подошла к докладчику. Задала один вопрос по теме – он ответил: ясно, терпеливо и точно. Вокруг ждали другие студенты, жаждущие неформального общения с лектором. Но и девушка не готова была быстренько его упустить. Задала второй вопрос. Он ухватил его суть на лету. «О, – сказал, – глубоко копаете. Но, боюсь, что у меня, как и у современной науки в целом, нет пока на это внятного и определенного ответа. А вы сама-то что об этом думаете?» – Эва начала было высказываться, но тут хором зароптали окружившие кафедру другие страждущие получить новое знание (или обратить на себя внимание): «Мы тоже хотим спросить!.. Что вы только с ней одной разговариваете!.. Давайте вы в частном порядке эти вопросы обсудите!»
– В частном так в частном! – улыбнулся молодой лектор. – Давайте, если вы хотите – вас как зовут, Эвелина? – приходите в эту субботу на кафедру, я приеду, и мы там с коллегами будем кое-какие вопросы прорабатывать, и с вами тоже обсудим, что вас интересуют.
С того дня началась их дружба. Эвелина, впрочем, сразу навела справки: был Константин Порядин не женат и, как говорили, ни с кем не встречался. Был увлечен и влюблен только в свою науку.
У Эвы тоже не имелось настоящего кавалера: слишком высоко находилась планка, коей она мерила мальчишек. Слишком любила она и уважала своего отца-академика: Станислав Георгиевич был и умен, и красив, и остроумен, и интеллигентен, и глубоко порядочен. Трудно было хоть кому-то из молодых дотянуться до столь возвышенных требований.
Но вот Порядин с первого взгляда (и с первой лекции!) ранил ее в самое сердце.
Она приехала в субботу на кафедру, по поводу своей ученой идеи, а на самом деле, конечно, чтобы с ним увидеться. Они вдвоем нашли пустую аудиторию и поворачивали ту идею, высказанную Эвой, так и эдак, она в самом деле выглядела интересной и плодотворной, исписали всю доску мелом и полтетради карандашом. И она сказала – может, авансом: вы мне, Константин, столько всяких мудрых мыслей накидали, впору за диссертацию приниматься.
Потом он проводил ее – район Техноложки тогда был окраиной. На трамвае доехали до Курского: в тех краях, в Подсосенском переулке, была у семьи Эвы первая московская квартира, разбомбленная в войну. А на прощанье Порядин сказал: «Вы дипломница? Приходите к нам в лабораторию, у меня есть полставки лаборанта. Будет идти рабочий стаж».
Конечно, она пошла! Не ради денег, не ради стажа: ради него.
Прививала кроликам рак, воздействовала на них волной, а потом плакала, когда они умирали.
Порядин был придирчивым и держал ее на расстоянии.
Зато однажды пригласил в кино, они пошли на сдвоенный сеанс в «Ударник», смотрели «Ленин в Октябре» и «Юность Максима», и он впервые взял ее за руку. Потом они прошагали через всю Москву к ней на Подсосенский, он проводил ее до самой двери и на лестничной площадке поцеловал.
Шел сентябрь, и она сказала ему, что хочет познакомить его со своими родителями.
Прием устроили на даче – да-да, на этой же самой даче в Михайловке. Денек выдался солнечный и по-летнему теплый. Нервничали все: и Эва (что естественно), и мама Ида Густавовна, и горничная Вера, и кухарка Настя. Не нервничал только Костя Порядин. И отец академик. Они оба почти ничего не пили, только по рюмке водки за знакомство, и ели разносолы, приготовленные Настей, не замечая вкуса. Зато схватились на своей физике, на любимых волнах, на акустике, атомах, электронах, квантах и возможной ядерной бомбе. Говорили на равных и спорили полвечера, пока Константин не убежал на последнюю электричку.
Когда Порядин ушел, Эвелина расслабилась, выпила тайком от родителей фужер крымского портвейна, ушла к себе в комнату и немедленно уснула.
Проснулась через час от отцовского баса. Он, видать, после отъезда гостя тоже тяпнул водки – чего обычно за ним не водилось и теперь выступал перед мамой:
– Да, Идочка! Потрясающая у нас выросла советская молодежь! Первое социалистическое поколение, свободное от эксплуатации человека человеком, от частнособственнических инстинктов! Умные, образованные, свободные, гордые, смелые люди! Вот такие и будут строить коммунизм – и они его таки построят!
– Ты нашу Эвочку имеешь в виду?
Мама особо не разделяла восторженных отцовских коммунистических взглядов, порой бурчала насчет «грядущего хама», который уже пришел, но тему эту предпочитала не поднимать, о политике помалкивала.
– Да, и Эву тоже! Но и не только, не только! Каков этот наш сегодняшний гость? Умница! А насколько образован, тонок, вежлив!
– Наконец-то тебе понравился хоть кто-то из Эвиных ухажеров!
– А он ухажер?
– Конечно! Ты что ж, не заметил, как он на нее смотрит? И она на него? И зачем тогда она его привела к нам, если не ухажер?
– Ну-с, этот молодой человек – самое лучшее, что только с ней могло случиться!
– Давай-ка ты, мой друг, Станислав Георгич, не торопись. И не кричи на весь дом, не ровен час, Эвочку разбудишь, а ей о твоем горячем одобрении знать пока не надобно. Не дай бог прямо завтра замуж за него выскочит.
С тех пор Порядин стал бывать у Венцлавских чуть не на правах жениха.
Так продолжалось почти год: совместная работа в лаборатории, горячие обсуждения опытов и новых подходов, споры в дыму папирос.
– Он был моей первой любовью, и однажды мы стали близки… И так продолжалось до того нашего с родителями злосчастного отъезда в Крым.
– Что же было потом? – не выдержал Антон.
– Ни разу я его не видела больше, и ни одной весточки от него не получила.
Глаза наполнились слезами, и Эвелина Станиславовна зарыдала.
Парни переглянулись. Никто из них не умел утешать женщин, да в три раза старше себя.
Кирилл принес стакан воды. Профессорша стала пить, оттолкнула и прошептала: «Дайте водки».
– Вы же за рулем? – переспросил Антон.
– Наплевать. Поеду завтра.
Водка оставалась универсальным советским средством от любых проблем и любого горя.
Кирилл пошел на кухню и налил даме полную хрустальную рюмку водочки из холодильника. Профессорша лихо хватила ее, зажевала корочкой «бородинского» и убежала приводить себя в порядок в ванную.
– Не надо ее тыркать вопросами, – прошептал Кирилл. – Сама все расскажет, когда придет время.
Тетрадь, которую они достали из коробки «Эйнема», лежала тут же, на столе. От нее тянуло сыростью и затхлостью. Антон перелистал ее. Написано было тем же красивым почерком, чернильной ручкой. Чертежи перемежались схемами. Те сменялись таблицами. Добрую половину девяностошестилистовой тетрадки занимало что-то вроде отчетов об экспериментах.
Интересно: устарело ли то, чем занимался Константин Порядин, за прошедшие сорок лет? Для науки сорок лет – срок огромнейший. Наверняка кто-то, у нас или на Западе, проделал тот же путь, и пошел дальше, дальше, дальше. Вряд ли идея, пролежавшая под спудом четыре десятилетия, снова сыграет.
Из ванной комнаты вернулась Эвелина Станиславовна. Села на председательское, почетное место.