Анна и – Детектив к Рождеству (страница 26)

В коридоре произошел какой-то шум, голоса вплотную приблизились, дверь распахнулась, и ввалилась небольшая толпа — все его сотрудники, которых он любил и которым доверял. Один из них прикончил беззащитного послеоперационного деда, и нагревшееся доказательство этому отвратительно оттягивало карман его хирургической робы.

Лебедев оглянулся, заулыбался и перестал изображать Наполеона.

Вся толпа осталась у дверей: впереди Нонна с пакетом и бутылкой, за ней Маша, дальше высоченный Глеб, Люся «старой закалки», Виктор Васильевич, до которого Шумаков еще не добрался со своими вопросами.

— Дмитрий Антонович, — начала Нонна. — Хоть до Нового года еще две недели с лишним, мы решили тебя сегодня поздравить. А то ты странный у нас какой-то, как в воду опущенный. Мы решили…

— Стоп, — сказал Шумаков. Скулы у него покраснели, и шее стало жарко. — Объясните мне, вы все объясните, как вот в это мусорное ведро попал этот пакет.

И он выхватил из кармана медицинский пакет и шлепнул его на стол. Пакет издал отвратительный звук.

— Именно этот пакет я поставил больному Рождествину. Кто его выбросил и зачем? Что вместо него капали больному?

В ординаторской сделалось тихо как в гробу.

Шумакову всегда казалось, что самое ужасное в гробу — это тишина и темнота.

— Ну?

— Дмитрий Антонович, — внутри этой тишины выговорила Маша, Марья Петровна, — это я выбросила. Я знаю, что это не по правилам, но… это я.

Опять стало очень тихо, и только звякнул колокольчик на елке.

«Ангел пролетел», — почему-то подумал Шумаков, а вслух сказал, и не сказал, а загремел даже:

— Ты? Зачем ты с капельницы пакет сняла?

— Так больной же… умер. Я и сняла. Мне Лебедев сказал, что капельницу заберет, потому что в третьей палате держалка отвалилась, и я ему эту освободила. А пакет здесь выбросила… потому что…

— Ну?

— Не кричи, Дмитрий, — распорядилась Нонна Васильевна. — Муж ей позвонил. Она с пакетом прямо сюда и прибежала, к телефону. Он в полярной авиации служит и вернуться должен был только в феврале. А он прилетел. Сюрприз сделал. Вот она к нему и помчалась как полоумная. Вернулась и всем конфеты свои пораздавала, из подарка. На радостях.

Шумаков шумно выдохнул.

— А мне почему не сказала? Наврала, что за булкой ходила?

— Да вы же всегда громче всех кричите, что на работе никаких личных дел, — пробормотала Маша и всхлипнула.

— Как тебе скажешь, когда ты у нас — гроза! — поддержал Глеб. — Я тебя сам боюсь. К Шурке на свидание чуть не в окно лезу, черт!.. На тебя попадешь — мало не покажется!

Шумакову стало еще хуже, чем было.

— Значит, ты сняла пакет, когда он уже умер?! И никакой другой не ставила?

Маша посмотрела на него сочувственно и с некоторым подозрением, как на ненормального:

— А… зачем ему ставить, если он… умер уже?

Все разом зашевелились, словно выдохнули, и опять замерли. Нонна держала перед собой бутылку с шампанским как брандспойт.

— Давайте дернем по глотку, — предложил Глеб, вышел из-за Нонниной спины и шлепнул на стол, рядом со злополучным пакетом, полбатона толстой вареной колбасы в целлофановой обертке, — пусть у нас до праздников больше никто не помрет!

— Он умер просто потому, что умер, — в ухо Шумакову сказала Нонна Васильевна и поставила наконец свою бутылку. — Не переживай ты так, Дмитрий!

Когда он скатился с крыльца, черная «Хонда» уже стояла неподалеку. Снег сыпался, падал на капот и медленно таял. Катя Рождествина сидела на корточках рядом с передним колесом и гладила по голове давешнего пса. Пес был здоровый, худой, со свалявшейся, как будто лишайной, шерстью.

Шумаков поскользнулся на ступеньке, чуть не упал, она подняла голову и посмотрела на него.

— Он пришел поздороваться, — сказала она про пса. — Про жизнь рассказать.

— Рассказал? — спросил Шумаков глупо.

Она кивнула. Ее замшевая перчатка с тонкой золотой цепочкой на запястье была в мокрой собачьей шерсти.

Ветер налетел, приналег, пес зажмурился и отвернулся.

Катя поднялась и посмотрела на Шумакова.

— Вы хотели меня видеть? Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — выпалил Шумаков, ужасаясь тому, что говорит, — просто я хотел сказать вам, что ваш дед был чудесный человек. Изумительный.

Катя погладила подсунувшуюся собачью башку.

— Это точно, — сказала она задумчиво. — Вы только за этим меня позвали?

Шумаков кивнул.

В жизни не попадал в такие идиотские положения.

Пес переступил передними лапами. Совсем замерз, наверное.

— Поехали? — вдруг спросила Катя Рождествина, телевизионная ведущая. — Вы мне поможете его вымыть. На маму никакой надежды, и живет она далеко.

— Кого… вымыть? — не понял Шумаков.

— Его. — И она кивнула на пса. — Смотрите, какой грязный! Как же он будет в квартире жить?

— Вы хотите?..

— Его зовут Гриша, — торопливо перебила Катя. — По-моему, именно так его и зовут. Как вы думаете?

Шумаков посмотрел на пса. Пес посмотрел на него и вильнул хвостом со слабой надеждой.

— Пожалуй, — согласился Шумаков. — Пожалуй, Гриша.

— Ну уж точно не Вася, — заключила Катя и открыла дверь в салон своего джипа. — Садитесь.

Под самый Новый год метель опять разгулялась, и радостно было думать, что праздник уже наступил и можно никуда не спешить и валяться хоть до завтрашнего вечера. И на дежурство Шумакову только третьего числа — вот когда!

На елке вздрогнул и тоненько прозвенел колокольчик.

— Ангел пролетел.

— Ты в них веришь?

— А ты нет?

Он пожал плечами.

— Я не знаю.

— Почему?..

— Не знаю, и все тут. Я же врач. И некрещеный даже. Мать в церковь ходит, ставит свечку за меня, а я так… Фома неверующий.

— А я верю в ангелов, — помолчав, сказала она с убежденностью, которая его насмешила. — Особенно на Рождество. Знаешь, я как-то чувствую, что они где-то близко.

Он завозился, свесился с дивана и стал шарить по полу. На ковре должны валяться джинсы, а в них должны быть сигареты. Ему очень хотелось курить, а вставать не хотелось. Он шарил, и под руку ничего не попадалось, а потом попалось холодное, мокрое и мохнатое.

— Фу!.. — сказал он мокрому и мохнатому. — Фу, на место!..

Горячий и влажный язык немедленно облизал ему физиономию, пес радостно задышал прямо в лицо, и Шумаков быстрым коротким движением погладил лобастую башку, а потом оттолкнул.

Ему не хотелось, чтобы Катя видела, как он гладит. Он боялся показаться сентиментальным.

Погладив, он подтянулся и вернул себя на диван.