Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 5)

В 1843 году Лев Сергеевич женится на дочери симбирского губернатора Елизавете Загряжской. У них родятся двое детей: Анатолий и Ольга. Последние годы Лёвушка (это милое ласковое имя так и осталось с ним до конца) проведет в Одессе, где некогда блистал его брат. До Парижа все-таки доедет, но ни о какой дуэли, смертельно больной, конечно, и не вспомнит. В 1853 году, уже после его кончины, будет опубликован небольшой остроумный очерк, написанный им по просьбе биографов Александра Сергеевича Пушкина. (Благодаря этой короткой, в чем-то весьма ироничной заметке мы точно знаем, что в беседах с дамами поэт всячески избегал касаться вопросов литературы.) А 1858-м увидят свет хранившиеся в личном архиве Льва Сергеевича сорок писем старшего брата, по его распоряжению переданные Елизаветой Александровной Пушкиной Сергею Соболевскому.

Но где же в этой истории, исполненной видимых и невидимых обид, немыслимых разочарований и неоплатных долгов, искать след истинных дружеских чувств? Возможно, мы, сами того не подозревая, принимаем за них бремя вынужденных кровных обязательств? Ведь родственников, в отличие от друзей, увы, не выбирают. Отбросить сомнения помогают все те же письма Александра Сергеевича – нежные, шутливые, доверительные, сердитые, тревожные, исповедальные. Письма, которые могут быть адресованы единственно и исключительно сердечному другу.

Брат милый, отроком расстался ты со мной — В разлуке протекли медлительные годы; Теперь ты юноша – и полною душой Цветешь для радостей, для света, для свободы. Какое поприще открыто пред тобой, Как много для тебя восторгов, наслаждений! И сладостных забот и милых заблуждений! Как часто новый жар твою волнует кровь! Ты сердце пробуешь в надежде торопливой, Зовешь, вверяясь им, и дружбу и любовь. Наш приятель Пушкин Лев Не лишен рассудка, Но с шампанским жирный плов И с груздями утка. Нам докажут лучше слов, Что он более здоров Силою желудка. В пылу трудов художник, плотник, Матрос, ремесленник, герой, Он первый был везде работник В своей великой мастерской.

«Лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы. Его наружность представляла негра, окрашенного белой краской».

«Лев Сергеевич похож лицом на своего брата: тот же африканский тип, те же толстые губы… умные глаза, но он – блондин, хотя волоса его также вьются, как черные кудри Александра Сергеевича. Лев Сергеевич ниже своего брата ростом, широкоплеч. Вечно весел и над всем смеется и обыкновенно бывает очень находчив и остер в своих ответах… Память имеет необыкновенную и читает стихи вообще, и своего брата в особенности, превосходно».

«Он был ниже брата ростом, но несравненно плотнее сложен. Физиономия носила одинаковый с ним характер и очень симпатичная».

Самый добрый человек русской литературы

Василий Андреевич Жуковский

(1783–1852)

История отечественной словесности хранит немало имен писателей и поэтов, которых можно смело назвать талантливыми, одаренными, непревзойденными и даже гениальными. Но «самый добрый человек русской литературы» только один – Василий Андреевич Жуковский. И это притом, что судьба и обстоятельства нередко подтрунивали над ним – и прежестоко.

Злые шутки провидения начались задолго до рождения первого русского романтика, когда тульский помещик Афанасий Бунин, отправляя своих крепостных на очередную южную войну, смеясь, попросил привезти ему в подарок хорошенькую турчанку. Был ли такой «заказ» на самом деле или это семейное предание, однако через некоторое время в имении действительно появилась юная Сальха, ставшая при крещении Елизаветой Дементьевной. Она-то и подарила барину сына Василия. Чтобы мальчик не стал крепостным, в отцы ему записали обедневшего приятеля Афанасия Ивановича – Андрея Жуковского.

Василий рос в семье своего настоящего родителя, барыня Мария Григорьевна относилась к нему тепло, но «матушкой» он называл свою старшую сводную сестру – Екатерину Афанасьевну. Все смешалось в доме Буниных: «…всякое участие ко мне казалось мне милостью. Я не был оставлен, брошен, имел угол, но не любим никем, не чувствовал ничьей любви…»

Вернувшись домой по окончании Благородного пансиона при Московском университете, Жуковский берется за воспитание сводных племянниц – Александры и Марии Протасовых. Через некоторое время с ужасом ли, с восторгом ли понимает: он влюблен в Машу, и чувство это взаимно. Но о свадьбе и речи идти не может – слишком близкое родство. Не помогают ни уговоры, ни переговоры, ни стремительно растущая поэтическая слава Жуковского. Матушка Екатерина Афанасьевна непреклонна. «Петрарке» и его «Лауре» остаются лишь исполненная тихой печали и смирения переписка да меланхолия нежных элегий. «Цель моя есть делаться лучше и достойнее тебя. Это разве не то же, что жить вместе?» – писала Маша. «Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностию к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою…» – отвечал ей Жуковский.

В 1817-м Маша выйдет замуж за профессора Дерптского университета, хирурга Мойера. Жуковский будет на свадьбе среди почетных гостей и даже подружится с мужем своей возлюбленной. В марте 1823-го Мария Андреевна умрет родами. «Теперь я знаю, что такое смерть, но бессмертие стало понятнее. Жизнь не для счастия: в этой мысли заключено великое утешение. Жизнь для души; следственно, Маша не потеряна», – долгие годы Жуковский будет хранить верность своему «тихому ангелу» и лишь в пятьдесят восемь лет женится на дочери приятеля, немецкого художника Рейтерна, девятнадцатилетней Елизавете.

Отказав в счастье самому себе, Жуковский делал все, чтобы хоть чуточку счастливее стал мир вокруг него. На невидимом его стяге рдел девиз: «Каждый день – доброму делу, мысли или чувству». Автор «Людмилы» и «Светланы», будущий переводчик гомеровской «Одиссеи» и автор государственного гимна, «певец во стане русских воинов», ополченец, прошедший через Бородинское сражение и битву под Тарутином («Записался под знамена не для чина, не для креста и не по выбору собственному, а потому что в это время всякому должно было быть военным, даже и не имея охоты»), в «черном» для него 1817 году Жуковский становится царедворцем. Теперь он обучает русскому языку невесту великого князя Николая Павловича, немецкую принцессу Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину, будущую императрицу Александру Фёдоровну, а позже будет воспитывать наследника престола, Александра Николаевича, Александра Освободителя.

Своей «пропиской» в Зимнем дворце Василий Андреевич пользуется не для себя – для других: «Буду сторожем, буду высматривать благоприятные минуты и всем, чем представится, воспользуюсь. Вот единственная в глазах моих выгода моего теперешнего положения…» В разные годы он будет хлопотать о судьбе декабристов, Баратынского, Лермонтова, Герцена, Гоголя, Шевченко, Брюллова. И, конечно же, одним из главных предметов неустанных волнений и забот его неуспокоенного сердца станет Пушкин…

Знакомство с лицеистом Пушкиным случилось в Царском Селе осенью 1815 года. Всего лишь одна встреча, а Жуковский уже выписывает начинающему поэту щедрый «аванс», называя его в письме к князю П. А. Вяземскому «чудотворцем». Правда, тут же уточняет: «Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет!» Что это – дар предвидения или абсолютный поэтический слух, позволивший расслышать в чистом юношеском голосе отзвуки совершенной гениальности?

В. А. Жуковский.

По гравюре Ф. Вендрамина с оригинала О. А. Кипренского.

1817

Именно Жуковский введет своего молодого друга в литературное общество «Арзамас». По завершении «Руслана и Людмилы» подарит свой портрет с легендарной надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя». В том числе и его стараниями грозившая Пушкину ссылка в Сибирь или на Соловки будет заменена «служебной командировкой» на юг России. Сколько раз еще придет Василий Андреевич на помощь своему вспыльчивому, не всегда осмотрительному другу? Сколько бурь и гроз отведет от него? Не успеет лишь однажды – в январе 1837-го. Но после возьмет на себя разбор пушкинских бумаг, посмертные издания, по крупицам – до минуты – соберет и донесет до нас все события последних дней поэта.

«Сверчок моего сердца… Ты создан попасть в боги – вперед». «Ты имеешь не дарование, а гений». «Ты рожден быть великим поэтом». «Плыви, силач». Жуковский не скупился на восхищение, зная не понаслышке, что без искренней любви зачахнет даже самый пышный дар. Пушкин ценил это и умел быть благодарным:

Его стихов пленительная сладость Пройдет веков завистливую даль, И, внемля им, вздохнет о славе младость, Утешится безмолвная печаль И резвая задумается радость.

Субботнее собрание у В. А. Жуковского.

По картине А. Н. Мокрицкого, Г. К. Михайлова и др.

1834–1836

Когда, к мечтательному миру Стремясь возвышенной душой, Ты держишь на коленах лиру Нетерпеливою рукой; Когда сменяются виденья Перед тобой в волшебной мгле И быстрый холод вдохновенья Власы подъемлет на челе, — Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убогих