Анна Гумерова – Энхинзель: дело девятихвостой лисы (страница 3)

Брандт все-таки отхлебнул какао и в упор посмотрел на Вадима. На его сухопаром вытянутом лице читался настороженный интерес. Ему было трудно представить, что вдовец, пусть даже и обремененный проказливой дочерью, не мог найти себе пассию. Высокий, крепко сложенный. На флегматичном лице Вадима читался интеллект, который смягчал топорные угловатые линии. Такой не мог остаться без женского внимания.

— От папы труднее улизнуть. Да, Бильбо? Твоя мама тоже не отпускает тебя далеко? — Даша поцеловала песика в нос и получила задорный лизь шершавым языком.

— М-да… папы, они такие, — пробормотал Брандт.

Следователь поставил чашку на журнальный столик, сервированный печеньем и шоколадными трюфелями. Он поднялся на ноги и несколько раз пересек кабинет, залитый жидким золотом солнца. Его лучи пробивались сквозь желтую листву кленов и расчерчивали пол в световые классики, невольно задевая пыльные ботинки следователя. Словно опомнившись, Брандт неожиданно спросил:

— А можешь показать могилу, где ворожила? Если твой папа женится, может, и мне попытать удачу?

— Я… не помню, — Даша подняла на следователя глаза и невинно пожала плечиками. — Было темно и страшно. На первой попавшейся сделала.

— Понятно, — Брандт понимающе кивнул. — Значит, от ворот по тропинке и налево.

— Вы что-то путаете, — Даша нахмурилась, и спаниель на ее коленах утробно заурчал. — Там же ступени огромные. По ступеням, через калитку и только потом могилы.

Вадим удивленно обернулся на дочь. Он не водил Дашу на кладбище, даже на прощание с матерью. Вадим не хотел, чтобы дочь с малолетства знала дорогу до погоста, поэтому на родительские дни всегда оставлял ее дома. Но при этом Даша с невинно приподнятыми бровками легко обошла ловушку Брандта. Она откуда-то знала, что кладбище стояло на взгорке. Там не было никакой тропинки, а были старые, вколоченные в землю бетонные ступени.

— Ну, оставим это, — нахмурившись, Звягинцев начал теребить шуршащий фантик. — А с Ингой-то вы что не поделили?

— Да ничего особенного, — Даша махнула рукой и снова начала гладить бархатные ушки спаниеля. — Слово за слово. Она хотела заложить меня, что я ухожу. Я сказала, что пожалуюсь на нее.

— Так-то не хило она тебя приложила, — Звягинцев указал на глубокие царапины на шее и ключицах Даши. — Вона как! Еще немного, и швы бы пришлось накладывать.

— У нее гель-лак на ногтях… был, — Даша нахмурилась. — Твердый, зараза, вот и зацепила. Я только и успевала, что глаза защищать. Ну подрались и подрались. Промеж девчонок чего только не бывает. Это же не означает, что это я ее с обрыва скинула.

Взрослые снова обернулись на Дашу. Девочка сидела, откинувшись на спинку дивана и прикрывшись каскадом пшеничных волос, задумчиво поглаживала пса. Под ее глазами залегли темные круги от бессонной ночи. Рядом было брошено форменное пальто, на планке которого торчали нитки от сорванных чужой рукой пуговиц. Одна из этих пуговиц оказалась в мертвой руке Инги.

— А кто мог сбросить, не подскажешь? — Брандт сел на место и, облокотившись на колени, подался вперед. — Может, Инга с кем-то ссорилась? У нее были враги?

— У идеальной Ми Сонхо не могло быть врагов, — зеленые глаза Даши блеснули на Брандта исподлобья и тут же скрылись под изогнутыми ресницами. — Она называла себя Ми Сонхо. Красивая и благодетельная. Нашу Мери Сью все любили. От учителей до младшеклассниц.

— А слог «Хо». Что он означает? — Вадим обернулся к дочери и заметил, как она едва заметно вздрогнула от вопроса.

— Лиса, — губы Даши растянулись в бесцветной улыбке. — Кумихо. Девятихвостая лисица. Знаете, я… я очень устала. Я могу идти? Я вам все рассказала, а больше — голова уже стучит.

— Господа, девочка устала, — Лидия Львовна выскользнула из своего уголка, где стояла все это время, и по-матерински распростерла руки над головой Даши. — Ей нужно отдохнуть. Я уверена, что Даша вам все рассказала, а если у вас еще возникнут вопросы… вы встретитесь, но уже завтра. Пожалуйста, Яков Константинович.

— Да, конечно, — Брандт кивнул и, откинувшись на спинку дивана, обхватил подбородок пальцами. — Вадим Алексеевич, задержитесь.

Когда за директрисой и Дашей закрылась дверь, Брандт отмер и подался к Вадиму. Из его глаз пропала прежняя мягкость. Теперь, когда ему не нужно было играть в доброжелательность с подростком, его взгляд стал колючим и въедливым.

— Вадим Алексеевич, вы понимаете, в какой переплет попала ваша дочь?

Брандт порывисто встал и начал бродить вдоль книжных стеллажей, с которых на Вадима укоризненно взирал алебастровый бюст гуманиста Толстого.

— Убийство Инги произошло с одиннадцати до двух ночи. В это же самое время ваша Даша отсутствует в общежитии. В десять вечера камера на крыльце фиксирует потасовку между девочками. А в руках Инги…

— Нашли пуговицу с пальто Даши, — закинув локоть на спинку дивана, Вадим кивнул и поднял лицо на возбужденного Брандта. — Но и вы, и я — мы понимаем, что это только косвенные улики. Ни один суд не признает это за доказательство вины.

— Но, если кровь под ногтями Инги принадлежит Даше, — Звягинцев поерзал на диване, не сводя с Вадима тусклых глаз. — Это уже совсем другой разговор.

— Федор Петрович, я не сомневаюсь, что экспертиза, помимо всего прочего, найдет под ногтями Инги и кровь Даши, — Вадим взял с журнального столика никелированный кофейник и подлил Звягинцеву какао. — Вы видели раны не шее моей дочери. Без крови там не обошлось.

— Но, когда она их получила? — кивнув, Звягинцев пригубил уже остывший суррогат шоколада. — Если скажете, что на крыльце, то тут противоречие. По ночам уже довольно холодно. Обе девочки были закутаны в шарфы. Значит, добраться до шеи Инга никак не могла.

— Вадим, понимаешь…

Брандт подошел к столу директрисы и, развернув ноутбук к Вадиму, показал ему запись с камер. На экране было видно, как два темных девичьих силуэта дерутся друг с другом. Один силуэт нападал. Другой, что был тоньше и миниатюрнее, безоговорочно проигрывал, а потом и вовсе спасся бегством.

— Твоя же дочь ходит на пилатес вместо физкультуры? — Брандт сел рядом с Вадимом на доверительной близости локтей. — А Инга ходила на греблю. Даже по камерам видно, что Даша не могла победить Ингу в честной схватке, да и пуговица… человек при падении хватается за все, что может, и не зажимает в кулаке пуговицу убийцы.

— Что ты хочешь сказать? — Вадим снова и снова вглядывался в силуэт дочери, понимая, что и на мысе, скорее всего, полетела бы вниз она, а не Инга.

— Я хочу сказать, что кто-то намеренно запутывает следствие, — Брандт мягко вздохнул. — Пуговицу вложил в руку Инги тот, кто знал о напряженных отношениях девочек. А Даша либо что-то знает и боится признаться. Либо кого-то выгораживает. Причем зря. Если этот кто-то решил перевести на нее стрелки.

— Я постараюсь поговорить с дочерью, — Вадим поднялся на ноги и перекинул через локоть пальто дочери. Вслед за ним встали и Звягинцев с Брандтом. — Но для этого я заберу ее домой. В домашней обстановке она расслабится и доверится мне.

— Будем на это надеяться, — Звягинцев кивнул и после Брандта пожал Вадиму руку.

IV

Ковровая дорожка в коридоре общежития выцвела и потускнела за одно утро. Множество ног родителей и членов опергруппы оставили на ней следы, но все же не смогли затоптать узоры из веток и розовых лепестков. Вадим брел к комнате дочери, понурив голову. Его взгляд скользил по тусклому рисунку ковра, а мысли все еще плутали в обитом деревом кабинете директрисы.

Он раз за разом прокручивал в голове слова и мимику дочери. Она выглядела усталой, встревоженной, но больше не походила на его маленькую девочку. Даша была уже совсем взрослой девушкой. Отдельным человеком, личностью со своими тайнами, надеждами и страхами. Трепещущей молодой душой, которая разливалась чернильным силуэтом на рисовой бумаге.

— Да и слава Богу! Может, уже заживем спокойно!

Вадим встрепенулся, когда услышал голоса из-за неплотно закрытой двери. Остановившись, он прислушался:

— Надо было раньше ее с мыса спихнуть, — продолжил девичий голос. — Ну купила я пробники для ЕГЭ. Мне что из-за этого? Остаток жизни у нее на побегушках быть?

В ответ возмущенному голосу ответил едкий смех:

— Ты так говоришь, потому что Ми Сонхо тебя уже не тронет. Когда жива была, ты у нее первая из служанок была.

— Заткнись!

— Заткнись-заткнись! — девчонка снова рассмеялась. — Ты лучше не мне рот затыкай, а сама не проболтайся. Особенно этой старухе. Ходит, вынюхивает. А может это не Дашка, а наше солнышко Ми Сонхо грохнул? Она на нем с летнего лагеря висела.

Дверь захлопнулась, и голоса стихли до неразборчивого рокота прибоя. Вадим ошеломленно потряс головой. Так вот, что происходит за вылизанным фасадом пансионата. Жесткие иерархия и подчинение. Еще более жестокие, чем у взрослых, ведь дети не скованы ни уголовными законами, но даже моралью.

Вадим осторожно зашагал дальше, в надежде услышать еще что-нибудь об Инге. Но двери были плотно закрыты. Из-за них не раздавалось ни звука, а вот из окон, что выходили на парковку пансионата, доносились скорбные трели голосов. Опечаленных девочек забирали по домам до понедельника, а их возвращение уже несколько часов висело под большим вопросом.

Неожиданно уши Вадима различили звуки шагов. Кто-то, не поднимая ног, шаркал по ковру. Звук приближался. Вадим не успел напустить на себя равнодушное выражение, как из-за угла показалась чуть сутуловатая фигура старушки в фетровой шляпке.