Анна Гумерова – Энхинзель: дело девятихвостой лисы (страница 2)

Одна из чаек отбилась от стаи. Голод и память о мансардных окнах, за стеклами которых в коричневых багетах плескались волны Балтики, а неувядающее лето дышало парами лака и скипидара, заставили ее набрать высоту.

Тень упругого тельца мелькнула над разноцветными черепицами крыш. Чайка накренилась вбок, коснулась крылом далекого парома Янтарного острова и пугливо отпрянула от отвесного обрыва Катерининского мыса. Наконец, она обогнула шпили городской ратуши. Нырнув в тихий переулок, птица приземлилась на окна приземистого домишки, зажатого в ряду таких же обстриженных под горшок кирпичных Гансов.

Черный глаз чайки быстро заморгал. Склонив голову, птица ловко извернулась и сорвала с крюка куски дешевой селедки. Бросок, глоток! По ту сторону стекла раздался хлопок дверью. Застигнутая за завтраком птица встрепенулась и, зажав в клюве рыбу, спикировала вниз, не дав благодетелю даже полюбоваться своим серым хвостом.

Но благодетель даже не думал подниматься в мансарду, чтобы проверить, поела ли крылатая питомица или нет. Открыв дверь, он скинул с ног кроссовки. Раскрасневшийся и запыхавшийся после пробежки, он бросил телефон с ключами на тумбочку и, стянув мокрый спортивный лонгслив, направился прямиком в душ.

Но даже после душа, о питомице не вспомнили. Выбравшись из-под тугих струй тропического ливня, который подернул зеркала в ванной молочным маревом, Вадим прошлепал босыми стопами на кухню. Мысли после кардиоэкзекуции покатились по привычной одноколейке: кофе, ученики, стопка работ по отработке перспективы и злосчастная Суми-э.

Взяв в руки один из листков рисовой бумаги, которые теперь валялись по всему дому, Вадим скривил губы. Ему не давался японский монохром. Чернильные кои походили на кляксы, а не на знаменитых карпов. Гора Фудзи вышла вылитой Ключевской сопкой, а в сакуре отчетливо проступала русская яблоня.

После недолгих размышлений, носитель позорной неудачи художника полетел в урну. Вслед за смятой Фудзи отправились бы в последний путь и кои, но их спас звонок телефона. Не глядя на дисплей, Вадим смахнул переливающуюся полоску «ответить» и недовольно буркнул:

— Владимиров, слушаю.

— Оу, богема Монмартра не в духе? — бархатный женский смех плеснул на Вадима прозрачной пеной и заставил улыбнуться. — Неужели пришлось встать раньше одиннадцати. Какой ужас!

— Богема до трех ночи тренировалась рисовать это несчастное Суми-э, — Вадим все же смял карпов и отправил их в алюминиевый саркофаг мусорки. — Вот скажи мне, глава родительского комитета. Почему, именно, Суми-э? Почему я не могу дать девочкам мастер-класс по натюрморту или портрету?

— Так проголосовали девочки, — голос в динамике телефона тяжело вздохнул, словно его хозяйка была готова вот-вот расплакаться. — Азия сейчас в тренде и все дела. Вадик… тут такое дело. Ты можешь подъехать в пансионат?

— Ляля, а что я там забыл? — зажав телефон одной рукой, Вадим сгребал в раковину кружку и тарелки после аскетичного завтрака из кофе и хлеба с маслом. — Моя опять довела директрису до истерики?

— А ты не в курсе? — Ляля порывисто вздохнула. — Ты же, кажется, бегаешь по утрам по пляжу.

— Там на мысе что-то произошло. Я по лесополосе бегал. Там, где старые немецкие доты.

Запоздалое понимание с оттяжкой ударило в затылок. Мыс не даром прозвали Катерининским. В 60-ые с него скинулась одна из первых учениц женского пансионата. Увезенная родителями из Литвы на ненавистный Энхинзель, девочка не выдержала разлуки с любимым и подобно героине Островского кинулась в Балтику.

Вадим замер, так и не опустив тарелку в мойку. Переборов наждачку в горле, он хрипло уточнил:

— Ляля, там кто-то из наших девочек?

— Инга. Инга Златовская, — Ляля всхлипнула, но громко шмыгнув носом, постаралась убрать из голоса дрожь. — Сейчас в пансионате работают следователи. Им нужно поговорить с девочками. Но ты же знаешь. Они не могут вести допрос без родителей, так что нужно приехать, Вадим. Да и наши девочки… им нужна поддержка.

— Да, конечно, я приеду.

Обтерев руку о брюки, Вадим вышел с кухни. Он зашел в залитую полуденным солнцем гостиную и встал у окна, наблюдая за осенним низким небом. Купол атмосферы еще отдавал прозрачной голубизной лета, но белковые взвеси серых облаков, уже намекали на близость морозных утренников и сезона шквалистых дождей.

— Как родители Инги? — прервал затянувшееся молчание Вадим.

— У Веры случился нервный срыв, — Ляля зашуршала бумагами, но потом Вадим услышал, как ее голос на мгновение потонул в шуме улицы. — Она сейчас в комнате Лидии Львовны. Ей вкатили несколько кубиков успокоительного. А Златовский рвет и мечет. Грозится лишить школы всех спонсоров, отдать директрису под суд. И знаешь? Он прав. Ее хваленая охрана, на которую мы скидываемся по двадцатке с носа каждый месяц, не уследила за подростком! Ингу убили еще ночью, а никто из персонала даже не чухнулся! Ее не было на завтраке, на первых уроках… Директриса узнала о пропаже школьницы, когда следователи вместе со мной пришли к ней в кабинет!

— Знаешь, Ляля… Люди и из тюрьмы строгого режима умудряются бежать, а ты про школу. В любом случае, разве не для того существуют школьные правила, чтобы их нарушать? Изучать границы, учиться нести ответственность за поступки?

Обернувшись к стеллажу с книгами, Вадим взял групповой снимок дочери с одноклассницами. Все в форме пансионата. С одинаковыми прическами, наклоном головы и даже стрелками на глазах.

В первом ряду, как и положено старосте, стояла Инга Златовская. Высокая белокурая девочка с улыбкой Моны Лизы на кукольном личике. Вадим провел по лицу покойной почерневшим от туши ногтем и тяжело вздохнул. Ему было сложно осознать, что ни он, ни его Даша больше никогда не увидят Ингу на соревнованиях по гребле или на конкурсе «Строя и песни». Маленькая жизнь оборвалась так трагично и неожиданно, что это просто не могло быть правдой.

— В любом случае, сейчас не время искать крайних, — Вадим поставил фоторамку на место и побрел в мансарду, чтобы переодеться. — Оставь это следствию. Нам же нужно помочь друг другу пережить это несчастье. Мы не имеем права поддаваться истерике и взаимным обвинениям. Хотя бы ради девочек.

— Ты прав, Вадим. Как всегда, — Ляля вздохнула, как морская пена перед тем, как окончательно раствориться в песке. — Но у пансионата сейчас большие проблемы. Спонсоры обрывают трубки Лидии Львовны. Такое ЧП! Пансионат могут попросту закрыть, и нам придется искать девочкам другие школы. Возможно, даже в Калининграде! Ты готов каждое утро на пароме туда обратно мотаться? Но самое главное… я с трудом убедила директрису отпустить девочек по семьям! Им нужно прийти в себя. Успокоиться, а она вцепилась в них! Верещала про уроки, курсы личностного роста. Угомонилась, когда я пригрозила позвонить Ланскому.

— Ляля, ты молодец, что думаешь о девочках, — Вадим замер на ступеньках, а его голос зашелестел убаюкивающими приливами. — Постарайся выдохнуть. Выпей валерианки: мне больно слушать, как ты себя изматываешь. Все, Ляля, скоро буду.

III

Женская школа-пансионат на Янтарном острове расположилась в тевтонском замке, чудом уцелевшем в Великую Отечественную войну. Его низкорослые угрюмые стены с подслеповатыми бойницами огораживали стратегическую высоту тяжеловесным квадратом. Маленькие оконца, из которых в XIII веке градом сыпались стрелы и копья на польских захватчиков, теперь строго взирали на залив и город, охраняя своих нежных обитательниц.

Трудно было представить, что за этими пузатыми кирпичными стенами скрывается маленький мир. Под защитой осадных укреплений золотились клены, шуршали дубы. Десятки пар детских ног прыгали в салки или степенно расхаживали вдоль грядок c корнеплодами и пряными травами. Фасад же самого замка, похожий на огромную печку, с умилением взирал на резвых детей и тихо вздыхал сводами подземных катакомб.

Кабинет директрисы Лидии Львовны не уступал замку в монументальности. Темное полированное дерево, книжные шкафы до потолка и кинг-чарльз-спаниель, которого обожали все ученицы без исключения.

Лежащий на коленях Даши Бильбо удивленно тявкнул, а Вадим озвучил его вопрос:

— Где!?

— На кладбище, — почесывая кофейное пузико Бильбо, пожала плечиками Даша.

Мужчины переглянулись. Майор Звягинцев, который пристроился на распахнутом настежь окне, соскользнул с подоконника. Следователь Яков Брандт замер, так и не донеся чашку до губ, и изумленно изогнул темно-серую бровь.

Вадим же едва сдержал усталый стон. Ему было знакомо подобное поведение дочери: нарочито спокойное и даже равнодушное. Каждый раз, когда ему приходило письмо от директрисы с просьбой подойти на беседу, Даша невозмутимо рассказывала, как обкорнала юбку или сбежала с последнего урока погулять на залив. Личное дело Даши пестрело от замечаний, поэтому теперь Вадим и Лидия Львовна настороженно обменялись взглядами.

— Я мало что понимаю в развлечениях современной молодежи, — Звягинцев сел напротив Вадима и Даши. Его брови недоуменно поползли вверх, сделав лоснящееся лицо еще больше похожим на блин. — Но что ты делала на кладбище? Ночью?

— Ворожила, — Даша смущенно улыбнулась и кивнула на Вадима. — Для папы. А-то чего он все один да один.

— Ага. Ну мотивы благородные, конечно, но почему не на выходных? Когда Лидия Львовна за подол юбки не ухватит?