Анна Гринь – Кто убийца? (страница 6)

– Вы ведь вскрывали письма мистера Левенворта?

– Да.

– Не можете ли вы вспомнить, не было ли в письмах, полученных за последнее время, каких-нибудь указаний, которые могли бы пролить свет на это темное дело?

На этот вопрос секретарь, казалось, положительно не хотел отвечать.

– Мистер Гарвель, – произнес коронер, – разве вы не слышали вопроса присяжного? – Да, конечно, я обдумываю его, и, насколько я помню, ни в одном из писем я не нашел ни малейшего намека на то, что произошло здесь вчера вечером.

По-видимому, секретарь лгал, говоря это: я видел, как пальцы его левой руки судорожно шевелились, потом она вдруг сжалась в кулак, как будто он сразу пришел к какому-то решению.

– Весьма возможно, что вы правы, – сказал коронер, – но, во всяком случае, вся корреспонденция покойного будет еще пересмотрена.

– Это в порядке вещей, – совершенно спокойно ответил Гарвель.

На этом и кончился допрос Гарвеля в этот день. Когда он сел на свое место, я сделал из его показания четыре вывода: Гарвель, по одному ему известной причине, подозревал кого-то, но и сам себе не хотел признаться в своих подозрениях; в дело была замешана женщина, как это видно было из шороха платья в коридоре; незадолго до убийства хозяина дома он получил какое-то письмо, имевшее связь с этим убийством, и, наконец, каждый раз, когда секретарю приходилось упоминать об Элеоноре Левенворт, голос его заметно дрожал.

IV

Клятва

Теперь очередь была за кухаркой – видной, полной женщиной, с добродушным красным лицом. Когда она торопливо выступила вперед, на лице ее был написан такой страх, смешанный с любопытством, что присутствовавшие не могли удержаться от улыбки при виде этой комичной особы.

– Ваше имя? – спросил ее следователь.

– Катарина Мэлон.

– Как давно вы служите в этом доме, Катарина?

– Вот уже почти год, как я поступила сюда по рекомендации мистера Вильсона, и… – Почему вы ушли от Вильсонов?

– Они уехали опять в Ирландию и потому…

– Итак, вы прожили в доме покойного не более года?

– Да.

– И, по-видимому, довольны своим местом? Мистер Левенворт хорошо обходился с вами?

– Никогда в жизни я не видела лучшего господина, чем он. И надо же было, чтобы какой-то проклятый негодяй убил его. Он был такой добрый и сердечный, и часто я говаривала Джэн… она вдруг остановилась в испуге и оглянулась на других прислуг, как будто сказала большую глупость.

Коронер заметил это и спросил:

– Джэн? Кто это Джэн?

Толстые пальцы кухарки судорожно зашевелились, потом, сделав над собою усилие, чтобы казаться спокойнее, она сказала:

– Джэн – это горничная.

– Но я не видел здесь такой горничной; ведь вы же не упоминали здесь ни о какой Джэн, Томас, – сказал он, обращаясь к дворецкому.

Тот бросил укоризненный взгляд на кухарку и промолвил:

– Я не упоминал о ней, так как вы хотели знать только, кто находился в доме в ночь убийства.

– Ах, вот как, иронически воскликнул коронер и затем повернулся опять к кухарке, с очевидным испугом оглядывавшейся по сторонам, и спросил ее:

– Где же теперь Джэн?

– Ее здесь нет.

– С каких пор?

Кухарка тяжело вздохнула и сказала:

– Со вчерашней ночи.

– В котором часу она вышла из дому?

– Право, не знаю, – уверяю вас, я ничего не знаю.

– Ей отказали от места?

– Нет, кажется, вещи ее еще тут.

– Ах вот как! Значит, вещи здесь. В котором часу вы заметили ее отсутствие и стали искать ее?

– Я вовсе ее даже не искала: вчера она была здесь, сегодня ее нет. Я и подумала, что она ушла куда-нибудь.

– Вот оно что, – промолвил многозначительно коронер, в то время как все присутствовавшие слушали с напряженным вниманием. – Где же она обыкновенно спала? Кухарка, в смущении вертевшая кончик своего передника, ответила нерешительно: – Мы все спим на самом верху.

– Все в одной комнате?

– Да, – ответила она так же нерешительно.

– Джэн вчера вечером пошла вместе с вами наверх?

– Да.

– В котором часу?

– Мы все пошли спать в десять часов; я слышала, как пробили часы.

– Не заметили ли вы в ней чего-нибудь особенного?

– У нее болели зубы.

– Вот как! Болели зубы… Расскажите мне все, что знаете.

– Но ведь она, наверное, ни в чем не виновата, – воскликнула кухарка, заливаясь слезами, верьте мне, Джэн хорошая девушка, а уж какая честная – прямо на удивление! Я готова побожиться, что она никогда не думала даже подойти к дверям той комнаты, где убили нашего господина; она пошла вниз только для того, чтобы попросить у мисс Элеоноры капель от зубной боли.

– Хорошо, успокойтесь – сказал коронер, – я и не думаю обвинять Джэн. Я только спросил вас, что она делала после того, как пошла вместе с вами к себе наверх? Вы говорите, что она потом спустилась вниз; когда это было?

– Право, я вам ничего не могу сказать об этом; но Молли говорит…

– Что Молли говорит, это нас не касается пока. Вы не видели, как она пошла вниз?

– Нет.

– А как она вернулась?

– Тоже нет.

– И сегодня утром не видали ее?

– Как же мне было видеть, когда ее здесь нет?

– Но вчера вечером вы заметили, что у нее болели зубы?

– Да.

– Хорошо. Теперь расскажите мне, как и когда вы узнали о смерти мистера Левенворта?

Ответы ее на все вопросы были так многословны и содержали так мало нового, что коронер уже собирался прекратить допрос, как вдруг один из присяжных вспомнил, что она говорила, будто видела мисс Элеонору выходящей из библиотеки через несколько минут после того, как оттуда вынесли ее дядю.

Он спросил кухарку, не заметила ли она, держала в эту минуту мисс Элеонора что-нибудь в руках или нет.

– Право, не помню, – воскликнула та, – мне кажется, впрочем, что в руках у нее был лист бумаги; да, конечно, теперь я это хорошо припоминаю: она сунула его себе в карман. Следующей затем свидетельницей была горничная Молли – горничная. Молли О. Фленаген была краснощекая, черноволосая молодая девушка, лет восемнадцати, которая при обыкновенных обстоятельствах не затруднилась бы ответить на любой вопрос, но в данную минуту, когда она стояла перед коронером, имела положительно жалкий вид. Ее красные щеки побледнели, при первом обращенном к ней вопросе ее голова в смущении опустилась на грудь.

Насколько она знала, Джэн ирландка, довольно необразованная девушка, которая исполняла при барышнях Левенворт обязанности камеристки и швеи. Она поступила на место раньше Молли и, хотя была крайне неразговорчива, особенно относительно всего, что касалось ее прошлого, однако сумела приобрести общее расположение всех без исключения в доме. Но в общем она была «меланхолична и мечтательна, как барышня», – заявила Молли.