Анна Гринь – Кто убийца? (страница 8)

– Несколько месяцев назад.

– Значит, револьвер был у него уже давно?

– Да.

– Это был единственный случай, когда вы видели этот револьвер?

– Нет, – ответил секретарь нерешительно, – я видел его еще раз.

– Когда же?

– Недели три назад.

– При каких обстоятельствах?

Секретарь опустил голову, и на лице его мелькнуло какое-то странное выражение; он крепко стиснул руки, глядя коронеру прямо в лицо и как бы умоляя его о чем-то глазами.

– Господа, сказал он после некоторого колебания, – не разрешите ли вы мне не отвечать на этот вопрос?

– Это невозможно, – возразил коронер.

Гарвель еще больше побледнел.

– Я буду вынужден назвать здесь имя одной дамы, – сказал он, запинаясь.

– Мы ждем этого.

Молодой человек решительно выпрямился и произнес громко:

– Я говорю о мисс Элеоноре Левенворт.

При этих словах все невольно вздрогнули; только Грайс совершенно спокойно играл своими пальцами, как будто дело вовсе не касалось его.

– Я вполне сознаю, что упоминание имени этой барышни при таких обстоятельствах могло бы показаться недостатком уважения с моей стороны, – продолжал секретарь поспешно, – но так как вы настаиваете на этом, я должен рассказать все, что знаю. Дело в том, что недели три назад я совершенно нечаянно в неурочный час зашел в библиотеку. Когда я подошел к камину, чтобы взять с него перочинный ножик, который я там по рассеянности оставил, я вдруг услышал шорох в соседней комнате. Так как я знал, что моего патрона не было дома, и думал, что обе барышни уехали с ним, то я решил войти в комнату, чтобы посмотреть, кто там. Я был крайне удивлен, когда увидел вдруг перед собой мисс Элеонору, стоявшую около ночного столика с этим револьвером в руках. Опасаясь навлечь на себя упреки в назойливости, я собирался уйти незаметно, как вдруг мисс Элеонора обернулась, увидела меня и назвала по имени. Когда я подошел к ней, она попросила меня объяснить ей устройство револьвера. Чтобы исполнить ее просьбу, я был вынужден взять револьвер в руки, и вот именно это и был второй и последний раз, когда я держал в руках револьвер мистера Левенворта.

Сказав это, свидетель опустил голову и с видимым волнением ожидал дальнейших вопросов.

– Она просила вас объяснить ей устройство револьвера? Что вы хотите этим сказать?

– Она просила объяснить ей, как надо его заряжать, целиться и стрелять.

Точно молния, блеснула у всех одна и та же мысль, – все присутствовавшие переглянулись между собою и даже коронер не мог скрыть впечатления, произведенного на него этим ответом, и невольно с сожалением посмотрел на секретаря, который, казалось, был совершенно подавлен тем, что ему пришлось сказать.

– Мистер Гарвель, – сказал он, – вы ничего не имеете прибавить к своему показанию?

Секретарь грустно покачал головой.

– Грайс, – прошептал я, дотрагиваясь до его руки, – если можете, убедите меня в том…

Но он не дал мне закончить.

– Коронер сейчас пошлет за обеими дамами: если вы хотите оказать им услугу и быть им полезным в эту тяжелую минуту, будьте, мой друг, наготове.

Слова эти сразу вернули мне самообладание. О чем я, действительно, думал до сих пор? Я забыл грустную действительность и тяжелую картину следствия и видел перед собой только двух несчастных девушек, в безмолвном горе склонившихся над трупом человека, который заменял для них отца.

Когда коронер объявил, что теперь начнется допрос обеих племянниц покойного, я смело выступил вперед и объявил, что, в качестве ближайшего друга семьи, – да простит мне Бог эту невинную ложь, прошу позволить мне отправиться за молодыми девушками, которых я и приведу сюда.

Глаза всех устремились на меня, и я почувствовал смущение человека, неожиданно возбудившего внимание огромного общества. Но просьба моя была уважена, и минуту спустя я уже находился на лестнице, ведущей в верхний этаж; в ушах моих звучали слова Грайса: «Третий этаж, первая дверь от лестницы; обе барышни уже ждут вас».

VI

Странный разговор

Я поднялся вверх по лестнице и невольно вздрогнул, когда поравнялся со стеной библиотеки; мне казалось, что вся она покрыта какими-то таинственными знаками. Я стал подниматься еще выше, и, не знаю почему, мне пришли на ум слова, сказанные когда-то моей матерью: «Сын мой, помни о том, что женщина, с именем которой связана какая-нибудь тайна, может быть интересна как предмет для наблюдения, но из нее никогда не выйдет хорошей подруги жизни».

Без сомнения, это было очень благоразумное предостережение, но оно вовсе не подходило к настоящему случаю, так как я вовсе не собирался увлечься какой-нибудь из этих барышень… Но, несмотря на все желание позабыть о словах матери, они все время преследовали меня, пока я не дошел до двери, о которой говорил Грайс.

Я остановился около нее на минуту, чтобы несколько приготовиться к тому, что меня сейчас ожидало. Едва успел я поднять руку, чтобы нажать дверную ручку, как до моего слуха ясно долетели слова, значение которых не могло не показаться мне зловещим…

– Я, конечно, не говорю, что ты сделала это собственными руками, но твое сердце, твоя голова, твоя воля, без сомнения, принимали в этом участие, я считаю своим долгом сказать тебе это!

Точно пораженный молнией, отшатнулся я назад. Передо мной открывалась какая-то бездна ужаса и порока. Я еще не успел принять решение, как мне поступить, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до моей руки; обернувшись, я увидел рядом с собой Грайса. Он стоял, приложив палец к губам, на лице его было написано глубокое сострадание.

– Тише, – прошептал он. – Я вижу, вы начинаете понимать, в какую среду вы попали. Придите в себя и помните, что нас ждут внизу.

– Но кто это говорил?

– Это мы сейчас узнаем, – ответил он и, не обратив внимания на мой умоляющий взгляд, открыл дверь.

Мы вошли в комнату. Передо мною открылось чарующее глаза зрелище: голубые портьеры, голубые ковры, голубые обои – все это производило такое впечатление, как будто лазурное небо спустилось в глубину мрачной темницы.

Ослепленный этим неожиданным блеском и светом, я машинально сделал несколько шагов вперед и остановился перед представившимся моим глазам зрелищем. В голубом кресле, обитом атласом, виднелась очаровательная женская фигура. Судя по ее позе, именно эта женщина только что произнесла слышанные нами ужасные слова обвинения.

Она была бледна, нежна и прелестна, как лилия. На ней был палевый пеньюар, ложившийся красивыми складками вокруг ее великолепной фигуры. Чистый лоб поражал правильностью линий, над ним, как корона, красовались белокурые косы. Слегка дрожавшей рукой она опиралась на ручку кресла, другой указывала на какой-то предмет в отдаленном углу комнаты. Это явление было так неожиданно, так прекрасно, так необычайно, что одну минуту я действительно сомневался, вижу ли я перед собой обыкновенное человеческое существо или одну из знаменитых пророчиц древности, олицетворяющую гнев и укор.

– Это мисс Мэри Левенворт, – прошептал мне на ухо голос всезнающего спутника. «Ах, это мисс Мэри», – мысленно воскликнул я и почувствовал невольное облегчение: значит, это прелестное создание не была Элеонорой, которая умела заряжать револьвер, целиться и стрелять из него.

Я повернул голову и посмотрел в том направлении, куда указывала протянутая рука Мэри, которая в том же положении и осталась, как бы окаменевшая при нашем неожиданном появлении, прервавшем бурную сцену между обеими девушками.

Я обернулся и увидел… Нет, перо мое отказывается описать то, что я увидел. Элеонору должен описать кто-нибудь другой, не я.

Я мог бы просидеть полдня, описывая тихую прелесть, совершенство форм, красоту лица Мэри Левенворт, но описать Элеонору!

Что-то увлекательное и вместе ужасное, величественное и в то же время страстное было в той, которую я увидел, и в то же мгновение я забыл прелестную ее кузину и видел перед собою Элеонору, только одну Элеонору.

При нашем появлении она стояла около столика, обернувшись лицом к своей кузине; одна рука ее была прижата к груди, другой она опиралась на столик, и вид ее был таков, как будто она собиралась отразить нападение.

Я не успел еще справиться с чувством глубокого волнения, которое меня охватило при виде ее красоты, как вдруг она обернулась ко мне и наши взгляды встретились. До тех пор она стояла в гордой позе женщины, готовой принять обращенный к ней вызов, но в эту минуту в глазах ее я прочел столько невыразимого страдания и горя, что я, как мне показалось, понял, что происходит в ее душе.

Ее кузина, первая оправившаяся от неожиданности, в это время подошла ко мне и, протягивая мне руку, сказала:

– Не правда ли, вы мистер Раймонд? Как это любезно с вашей стороны, что вы пришли. И, обращаясь к Грайсу, она добавила: – Вы, вероятно, пришли сообщить нам, что нас ждут внизу?

Это был тот же голос, который мы слышали за дверьми, но на этот раз он звучал ласково, почти заискивающе.

Я бросил быстрый взгляд на Грайса, чтобы узнать, какое впечатление произвела на него вся эта сцена; он низко склонился перед Мэри с таким видом, будто извинялся, что пришел беспокоить ее. На кузину ее он совсем не смотрел, хотя глаза ее были устремлены на него с отчаянием и мольбой.

Я настолько знал Грайса, что мне не трудно было понять значение его полного невнимания к той, которая, казалось, умирала от страха и неизвестности. Поддавшись порыву сострадания, я совершенно забыл ответить на вопрос Мэри и собирался подойти прямо к ее кузине.