Анна Гор – Дом, где спят по часам (страница 3)
Она перевернула лист. На обороте, всё теми же растёкшимися чернилами, выводилось:
«Сегодня – последний Тыквенный Спас до новой эры.
Это делает ночь по-настоящему важной».
Она отбросила лист в сторону.
– Мне это начинает не нравиться. Я не поклонница игр на нервах с нарастающим напряжением и зловещей атмосферой. – Полина повернулась к Лёше. – Ну зачем нам слушать эти дурацкие байки?
– Ты что, испугалась от вида старого календарного листа и пары строчек чернил? Вот уж трусиха, – усмехнулся Дима.
Он налил себе в кружку тыквенное вино, сделал глоток и кивнул.
– Неплохо! Квас с градусом. Или пиво, только по-деревенски.
– А что, этот человек, который нас сюда привёл, всё это время будет стоять рядом с люком наверху, дожидаясь, пока мы постучим, чтобы он нас выпустил? – продолжила Полина, глядя прямо на Севу.
– Да, – спокойно ответил он, не отводя взгляда. – Можешь проверить.
– А какой план программы? Я хочу услышать. Озвучи. Ужин… что потом? Спиритическая доска?
– Что-то в этом роде. Будем вызывать призраков. А я продолжу рассказывать вам страшилки, – Сева начал неспешно накладывать себе еду.
– И всё? – Полина всё ещё не отводила от него взгляда.
– А что ещё? Вкусный званый ужин в атмосферном месте. Истории, которые я рассказываю, – это саундтрек к вечеру. Ты хочешь играть в прятки? Догонялки? Можем и такое устроить, если будет желание, – сказал он, спокойно начав есть. – Кушай, Вика. Похоже, мы сегодня готовили для себя.
Полина подошла ближе к Лёше и прошептала:
– Этот календарный лист… он был на удивление холодным. Словно его только что достали из морозилки.
– А может, и достали. Сева тебе об этом точно не скажет, – ответил Лёша тихо. – В его сценарии он должен нас пугать. Успокойся.
Скатерть – алый велюр с золотой бахромой. На столе – экибаны из высушенных трав и мха. В небольших, настоящих тыквах с крышечками-хвостиками – пряная тыквенная похлёбка. На самих тыквах вырезаны символы: солнце, глаз, трилистник и руна альгиз.
Пирог с кровяной колбасой – нарезан в форме полумесяца; сверху узор из зёрен мака и колечек лука – напоминает глаз. Подаётся на грубой деревянной доске.
Маринованные яйца в свекольном рассоле – в тёмной миске, на подложке из фальшивых вороньих перьев, с пучком полыни.
Соленья – в старинных стеклянных банках, крышки заменены восковыми печатями с оттисками старой эмблемы. Внутри некоторых банок плавают «талисманы»: колечко, ключ, монета.
Мясные рулетики с пряными травами и грибами. Печёные корнеплоды – пастернак, брюква, морковь – с мёдом и тмином.
Фрукты – сушёные груши и яблоки с воткнутыми в них гвоздиками в виде глаз; выложены на тарелке в форме черепа.
Пряники – в виде черепов и крестов, покрыты сахарной глазурью.
– На горячее ещё будет кролик в вине с клюквой. Тушёный, – произнесла Вика.
И вдруг Сева ухватился за край стола. Зашатался, подался вперёд, обхватил горло рукой – будто задыхался.
Все оторопели. Кто-то вскочил, другие замерли… Но Сева резко выпрямился и, тяжело переводя дыхание, заговорил:
– Хочу рассказать вам легенду о Тыквенном Спасе.
Все облегчённо выдохнули и вновь опустились на свои места.
– Его звали – Тыквенный, – начал Сева глухим голосом. – Его не в церкви справляли, не по звонарю – по луне мёртвой. Там, где день с ночью не договариваются. Где петух не поёт. Где собака не лает.
На Тыквенный Спас ворота становятся тонкими – между этим светом и тем. Вот поэтому его отмечали в последнюю ночь октября. Перед тем как листья лягут лицом вниз, и вода замрёт в колодце.
В ту ночь ставили пир на стол: пирогов – три, кувшин настоя, резные тыквы – по числу гостей. Чтобы каждому – своя голова.
Главное – не спать. Не зевать.
А то Белая Баба заглянет в рот и скажет: «О, этот – мой».
Её не видно. Но слышно, как на крыше хрустит. Как половицы сами себя топчут. Как имя твоё тебе чужим кажется.
Кто выстоит – того год смерть обходить будет.
А кто ляжет – того к утру и нет. Только тыква с его лицом остаётся… да имя, выцарапанное под скатертью.
А потом – тишина. До следующего Тыквенного.
– Выпьем, господа, чтобы не спать и выстоять!
Пусть тыква будет полной.
Пусть имя твоё будет крепким.
Что выпито – то забыто.
Что вспомнится – не твоё.
Кто сидит за этим столом —
пусть останется собой…
Все наполнили кружки. Дружно чокнулись. В этот миг настенные часы начали бить – полночь.
Вика затянула мелодичным голосом, почти шёпотом:
Не спи. Не дыши. Не зови никого.
Тень по подоконнику села давно.
Пир накрыт – на десятерых.
С девятой тыквы глядит чужой стих.
Кто уснёт – тот не проснётся.
Кто вздохнёт – с меня начнётся.
Дима смотрел на Вику, завороженно, но в её голосе ему чудился второй – глухой, старческий, сиплый. Он будто перебивал её, словно нашёптывал поверх слов, заглушая, замещая.
Кто уснёт – не очнётся с зарёю,
Кто вздохнёт – заберу за собою.
Имя забудь и лицо не ищи —
Тыква твоя на рассвете в тиши…
Дима вздрогнул. Песня закончилась, а эхо ещё дрожало в воздухе. Он быстро осмотрел лица – никто, похоже, не услышал ничего странного.