Анна Гор – Дом, где спят по часам (страница 4)

Наташа слегка сощурилась:

– Значит, ты всё-таки пожестче, Кирилл. Интересно, как ты вообще живёшь.

– Напиток у тебя, Сева, дурманящий, – вставил Дима, глядя в свою кружку. – Мне от пива так никогда не вставляло.

– Хмельной, веселящий, горячит, – отозвался Сева с кривой ухмылкой. – Оттого и эффект, Дим. Главное – не уснуть.

При этом он накрыл ладонью свою тыкву.

Все продолжали есть и пить. Лёха поднял кружку, усмехнулся и рассказал анекдот:

– Мам, под моей кроватью кто-то дышит!

– Не паникуй, это просто скелет с прошлого Хэллоуина… Мы ж не всех гостей проводили.

– У меня тоже есть один, – сказал Макс:

– Папа, под моей кроватью кто-то стонет!

– Это твоя бабушка. Она не умерла, просто устала от жизни.

Смех прошёл по столу, но Дима вдруг резко замолк. Он уставился перед собой: стена, которая всегда была напротив него, словно исчезла, и две комнаты слились в одну. Высокое напольное зеркало в углу – покрылось инеем.

Он вскочил.

– Ты что-то подмешал, чтоб вызвать у всех глюки? – бросил он Севе.

– Я ничего не подмешивал. Что с тобой? – нахмурился тот.

– Стена! – Дима ткнул пальцем в пустоту. – Она ведь должна быть здесь! Есть она сейчас или нет?

– Есть, конечно, – спокойно ответила Полина.

– Да, я знаю, что она должна быть… Только я её сейчас не вижу, – пробормотал он, озираясь.

– Ребята, я же ем и пью с вами, – Сева поднял брови. – Дима, ты нас разыгрываешь?

Полина, ещё секунду назад говорившая спокойным тоном, внезапно вздрогнула.

– На стене… – прошептала она, – появляются иконы… Разных размеров. Но на них не святые. Кто-то другой – в чёрных одеждах, с серыми лицами. А нимбы у них чёрные…

Она резко отпрянула и посмотрела на Севу:

– Я не пила твоё вино! Что это такое?!

Лёша мгновенно оказался рядом, обнял её.

– Закрой глаза. Успокойся. Ты с самого начала была на взводе. – Он аккуратно взял её за талию, подталкивая к выходу. – Мы, пожалуй, пойдём.

Он поднял с пола стоявшую в углу керосиновую лампу, и они вдвоём скрылись за дверью.

Катя вдруг медленно подняла руку и вытянутым пальцем обвела всех, кто остался за столом. В её лице что-то изменилось.

– В зрачках… – проговорила она глухо. – Отражаются тени, которых нет в комнате. Вот что вижу я. Галлюцинации… у каждого – свои.

Повисла тишина, напряжённая, вязкая.

– Мне кажется… – Наташа вздрогнула, обхватила себя за плечи, – я слышу звуки из стен… Они нарастают. Какие-то… неприятные. Не стук. Что-то другое. Словно стены… дышат.

Кто-то тихо вскрикнул. Воздух в комнате словно стал сжатым, насыщенным, а свечи вздрогнули – их пламя качнулось, будто в ответ на нечто невидимое, приблизившееся к самому порогу.

Макс застыл. Его рука с ложкой так и осталась в воздухе. Он смотрел, как на поверхности самой большой тыквы – той самой, что стояла по центру стола и отливала янтарным блеском – начинает что-то меняться. Сначала это казалось игрой света, но потом… плоть тыквы словно зашевелилась. Изнутри её кожицы медленно выступал сгусток – не дым и не мясо, нечто тягучее, будто живое, скользкое. Оно разрасталось, тянулось вперёд, и вскоре из оранжевой сердцевины вылезло лицо.

Старческое, иссохшее, будто вытесанное из гнили. Глаза – жёлтые, блестящие, в них дрожала хищная злоба. Рот – полон тонких, острых, зубов, как у крысиного черепа. Он скалился, вытягиваясь всё дальше, как будто рождался заново из тыквенной плоти.

Макс отпрянул, задев скинул кружку, но звук её удара не раздался. Всё вокруг стало словно приглушённым, неповоротливым, нереальным.

Старец медленно открыл рот, и его голос – хриплый, похожий на шорох сухих листьев – шевельнул воздух:

– Кто-то ушёл. Кто-то увидел. Остались семь…

Макс обхватил голову руками, стиснул виски так, будто мог выдавить из себя наваждение, и зло метнул взгляд на Севу:

– Ты где тут варишь своё зелье, урод? Где кухня?

Сева будто очнулся от дрёмы, медленно повернул голову, лицо его оставалось непроницаемым, бледным, как воск. Но он всё же пошёл вбок, не оглядываясь:

– Сюда. Кухня здесь.

Макс пошёл за ним, на ходу бросая фразы, как отстреливаясь от нарастающего безумия:

– Старинная печка… железная… дровяная. Но куда же выходит дым? – Он резко остановился, озираясь. – Как она вообще работает? Дымоходы здесь перекрыты лет сто назад. Это место заброшено!

Он заглянул в раскрытую топку. Там слабо тлело что-то чёрное, воняло не древесиной, а будто мокрой шерстью и горелыми травами.

Сева стоял рядом, будто не слыша.

– Чувак, я не знаю, – наконец сказал он, тускло. – Мне показали это место. Сказали, что продукты будут, дрова – будут. Заплатили вперёд. Я должен был просто готовить и развлекать гостей.

Макс глянул на него, и с каждой секундой лицо Севы казалось всё более размытым – будто свет вокруг стал зыбким, как рябь в дурном сне.

– Здесь есть вода? Канализация? – он перебарывал подступающее головокружение, ощущение, будто всё тело теряет опору, становится чужим.

– Есть. И то, и другое. Тут, похоже, когда-то жили. Может, комнаты для прислуги были, – мрачно отозвался Сева, будто сам себе.

На стене чернел старинный эмалированный умывальник с тонкой, треснутой трубой. Макс машинально повернул кран – вода пошла тонкой струёй, и он начал умываться, надеясь сбросить липкий страх. Лицо обжигал ледяной холод – но облегчения не приходило.

Он взглянул вниз и замер: пола больше не было. Под его ногами раскинулась пустота, в которую уходила вереница каменных ступеней – будто ведущих сквозь землю. Бесконечная лестница, чёрная, как уголь, уходящая в гулкую, всепоглощающую бездну.

Он отпрянул, хлопнулся спиной к стене, дыхание сбилось. И тут сверху донёсся приглушённый голос Полины.

– Там, наверху, никто не открывает! Мы стучали долго, даже кричали!

Макс закрыл глаза и снова открыл – пол вернулся, вода всё ещё текла в ржавую раковину, как ни в чём не бывало. Но он чувствовал – границы привычного мира дрожат, как плёнка, натянутая до предела.

– Мы заперты, или всё же есть здесь ещё какой-то выход?! – сорвался Макс, подступая к Севе. – Мебель ведь заносили когда-то! Люди входили и выходили – каким-то образом! – Он схватил его за грудки, встряхнул. – Давай, показывай! Ты держишься лучше других – значит, знаешь что-то!

Сева не сопротивлялся, лишь отступил на полшага, опустив глаза. Голос у него стал тихим, почти детским:

– У меня тоже был глюк… Я слышу мамин голос. Она зовёт меня. Тихо, ласково… как в детстве. – Голос Севы дрогнул. – Но она умерла. Пять лет назад. Я видел её. Стояла в дверях той комнаты, где вы переодевались. Смотрела и улыбалась… В том самом платье, в котором лежала в гробу.

Макс застыл. Словно кто-то вырубил звук в комнате – тишина ударила в уши.

– Что за место это… – пробормотал он.

За стеной что-то скреблось. Словно ногтями по штукатурке. Потом – еле уловимый скрип, как будто кто-то медленно отворяет тяжёлую деревянную дверь, которой здесь, казалось бы, не было вовсе.

– Короче! – скомандовал Макс, и голос его прозвучал почти чужим, будто говорил уже не он. – Мы должны осмотреть здесь всё. Как можно быстрее. Но сначала – воды. Много воды. Не из бутылок – из крана. Надо вымыть это дерьмо из себя. Пока оно не вымыло нас.

Он повернулся к умывальнику. Из крана сочилась тонкая струя. Вода пахла ржавчиной, но он пил жадно, шумно, как будто спасался от удушья. Остальные, не сговариваясь, потянулись за ним – по одному склонялись к мойке.

Наташа кашлянула, вытирая рот рукавом:

– Она такая неприятная…

– А теперь включите свет на телефонах! – скомандовал Макс снова. – Сейчас мы пройдёмся по всем углам.

Наташа не сводила взгляда с противня, на котором покоился тушёный кролик – томлёный в вине, с клюквой. Железная плита под ним всё ещё хранила остатки жара. Мясо испарялось терпким ароматом. И вдруг кролик вздрогнул.