Анна Флин – Птица и Король (страница 8)

Я замираю, дыхание перехватывает.

– Райн, не надо… – прошу почти шёпотом.

Брат поднимает на меня взгляд. Его глаза серьёзные, холодные, но в глубине – тревога, замаскированная под твёрдость.

– Доверяй мне. Я сделаю то, что должен.

Он прижимает раскалённое железо к краю раны. Комнату заполняет резкий треск, запах горящей ткани и плоти. Не кричу, срываюсь, но Райн обхватывает меня за плечи, прижимает к себе, не даёт вырваться.

– Ещё немного… держись, – его голос глухой, хриплый, но спокойный.

Вижу, как пот блестит на его висках, как по скулам проходит напряжённая дрожь. Он будто проживает этот ад со мной.

Наконец он убирает кинжал, бросает его в сторону. Быстро снова берёт чистую ткань, прикладывает к плечу и туго перевязывает. Его пальцы дрожат, но он не останавливается, пока узел не затянут.

– Всё, – выдыхает он и опускается рядом, тяжело дыша. – Кровь остановлена. Теперь у тебя есть шанс.

Падаю на подушки, дрожа, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Он спас мне жизнь.

Райн проводит ладонью по моему лицу, стирает мокрые следы и долго смотрит в глаза. В его взгляде нет привычной суровости, только усталость и тихая решимость.

– Остальное – не в наших руках, – произносит он негромко, словно молитву.

Он накрывает меня своим плащом, и в этой тяжёлой тишине я впервые позволяю себе закрыть глаза.

***

Брожу по замку, как загнанный зверь, не в силах избавиться от ужаса, поселившегося во мне. Незнакомец – этот высокий с глазами цвета смерзшегося льда – он стоит передо мной, куда бы я ни посмотрела. Его лицо спокойно, холодно, будто он сам воплощение зимы, а в его взгляде не было ни тени сомнений, когда он приказал убить.

Вижу, как Джозеф падает на снег, ещё живой, но уже сломленный. Вижу, как Катрина пытается заслониться руками, а потом её крик обрывается. Всё это – его воля. Его решение. Его жестокая игра.

Меня трясёт, дыхание сбивается. Что удержит его, если он решит войти сюда? Стены замка? Стража? Люди, привыкшие сражаться с разбойниками и дикарями, но не с таким, как он? Кто сможет остановить того, кто сам не знает жалости?

Боюсь его так, что сердце сжимается до боли. Боюсь – и ненавижу. Эта ненависть горчит, словно кровь на языке. Он – зло, облечённое в человеческий облик. Зло, которое смотрит прямо на тебя и решает, стоит ли тебе жить дальше.

Останавливаюсь перед зеркалом. Моё лицо бледное, глаза покраснели от слёз, а руки едва заметно дрожат. Пытаюсь сжать кулаки, унять эту дрожь, но она только сильнее выдаёт мою слабость.

– Защити нас от него… – шепчу, вглядываясь в своё отражение, будто ищу в нём силы, которой у меня нет.

И тут в тишине раздаётся стук в дверь. Вздрагиваю так, будто стены дрогнули. Дверь отворяется, и в комнату входит мать. Её лицо решительно, взгляд строгий, и она сразу окидывает меня внимательным взором.

– Абигейл, приготовься, – велит она, и в её голосе нет ни капли мягкости. – Сегодня вечером семейный ужин, и ты должна выглядеть достойно.

– Это ещё зачем? – спрашиваю, не желая снова изображать фарфоровую куклу ради какого-то ужина.

Мать смотрит на меня с укором, будто я маленький ребёнок, и её взгляд становится ещё холоднее.

– Потому что твой отец этого хочет, Абигейл. Так что прекрати задавать вопросы и следуй указаниям.

Кривлюсь, но держу язык за зубами ради отца. Ему и так всё хуже, он почти не встаёт, и я знаю – это из-за меня. Он сгорает, и с каждым днём в его глазах всё меньше жизни.

Мать выходит, и сразу же входят две служанки. Они смотрят на меня без особого интереса, как на обязанность, и начинают свою работу. Жалобы тут не уместны – я сама загнала семью в беду.

Грубая холщёвая сорочка сменяется тяжёлым платьем. Ткань шершавая, тёмно-синяя, словно сама ночь, подбитая изнутри шерстью. Оно ложится на тело туго, скрывает каждую линию, поднимает воротник к подбородку, будто зажимает горло. Плотный пояс стягивает талию так, что трудно вдохнуть, и я чувствую себя пленницей собственной одежды.

На плечи набрасывают меховую накидку – густую, тяжёлую, с запахом дыма и старого сукна. Её шерсть колется, и мне кажется, что я не женщина, а зверь, закованный в шкуру.

Одна из служанок берёт глиняный сосуд, смачивает пальцы в масле и натирает мои запястья и шею. Запах горьких трав и ладана заполняет комнату. Он резкий, как морозный воздух, и тянет воспоминания к лесу, к кострам. Мне кажется, этот аромат не прячет мою тревогу, а наоборот – выдаёт её.

Терплю. Внутри всё клокочет от вины и страха, но я не произношу ни слова, потому что любое слово может ранить отца сильнее, чем его болезнь.

Когда служанки наконец заканчивают, я чувствую себя чужой в этом наряде, словно надела не платье, а тяжёлый саван.

В этот момент в комнату входит Райн. Тихо, почти неслышно, как всегда. Его шаги уверенные, но мягкие. В руке он держит что-то, но я не сразу замечаю что – слишком занята тем, чтобы унять дрожь в груди и прогнать мысли о том, что отец с каждым днём уходит всё дальше от меня.

– Готова? – спрашивает он, будто не замечая моего раздражённого лица.

– Если бы меня не упаковывали, как… как что-то на продажу, давно бы была готова, – фыркаю. Но тут же замечаю, что он подходит ближе и протягивает мне что-то. На серебряной цепочке покачивается чёрный кулон.

Райн останавливает взгляд на моём плече, долго всматривается, будто проверяя каждую мелочь. Его голос звучит тихо, почти шёпотом:

– Как рана?

– Немного чешется, – отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Он слегка кивает.

– Это хорошо. Значит, затягивается. Есть жар?

– Нет.

В его лице появляется тень облегчения, и он чуть выдыхает, словно сам только что сбросил груз.

– Посмотри, – говорит он, поднимая цепочку так, что чёрная птичка на кулоне поворачивается ко мне. – Это обсидиан. Помнишь, как отец говорил о нём?

Обсидиан… этот кулон сразу будит во мне воспоминания. Отец всегда говорил, что это камень для защиты. Райн молчит, наблюдая за мной, и я чувствую, как раздражение и смущение смешиваются внутри.

Почему, спрашивается, он решил подарить мне эту штуку?

– Спасибо, конечно, – бурчу, беря кулон, – но почему именно птица?

Он усмехается, и в его глазах появляется тёплая искорка.

– Потому что я так называл тебя в детстве, забыла? – отвечает он с лёгкой улыбкой, и я чувствую, как лицо заливает красками.

– Мне вообще не до детских прозвищ, Райн, – говорю, едва сдерживая раздражение.

Но его взгляд тёплый, и я не могу злиться на него. К тому же, он поднимает руки, чтобы застегнуть цепочку мне на шее, и я позволяю ему это сделать. Камень кажется тёплым на коже, и когда он обнимает меня, всё это напоминание о «птичке» вдруг становится приятным.

– Спасибо, – шепчу я, хотя мне всё ещё неловко.

Но это хрупкое спокойствие рушится, когда дверь медленно открывается. В проёме появляется отец. Он словно тень самого себя: руки дрожат, он цепляется за дверной косяк, едва удерживаясь на ногах. Лицо осунулось, кожа побледнела, в глазах – туман усталости, но в этом тумане всё ещё тлеет сила воли.

– Отец! – подскакиваю, бросаюсь к нему, обхватываю под руку. Его тело тяжёлое, как камень, и я чувствую, сколько труда стоит ему каждый шаг.

– Тише, дочка, – шепчет он, и голос его едва слышен, но губы всё равно пытаются сложиться в улыбку. – Я должен был прийти. Ты выглядишь… так, как должна выглядеть дочь дома. Сегодня важный день.

Он переводит взгляд на Райна, и, несмотря на слабость, в его голосе звучит железо:

– Райн, оставь нас.

Брат колеблется, смотрит на меня с тревогой, но потом склоняет голову и выходит, тихо прикрыв дверь.

Отец садится на край кровати, опираясь на меня. Я вижу, как каждое движение даётся ему с болью. Сердце сжимается от горечи.

– Зачем ты пришёл? Ты должен лежать, тебе нельзя вставать… – слова прерываются рыданиями.

Он сжимает мою руку своей слабой ладонью.

– Потому что у меня мало времени, Абигейл. Я был самонадеян. Думал, что смогу держаться дольше… что хватит сил, чтобы быть рядом, когда ты вырастешь. Но ошибся. И теперь каждое мгновение дорого. Я должен сказать тебе всё, что успею, пока не стал слишком слаб, чтобы говорить.

Моё дыхание сбивается. Я утыкаюсь лбом в его плечо, и слёзы текут сами собой.

– Нет, отец, прошу… тебе нужен отдых…

– Нет, доченька, – качает он головой, и в глазах его загорается больное, но ясное пламя. – Отдыхать я буду в могиле. А пока у меня есть дыхание, я хочу, чтобы ты знала правду. Я не позволю себе уйти, не передав тебе того, что должен.

Он берёт моё лицо в свои дрожащие руки. Его пальцы холодные, но тёплые отцовской любовью.