Анна Флин – Птица и Король (страница 3)

Дядя Денли, высокий, широкоплечий, с золотистыми волосами, – словно воплощение того, каким я в детстве представляла себе благородного лорда. Но теперь в его глазах мелькает тень: шаги его медленнее, спина сутулится, дыхание тяжёлое, словно каждый вдох даётся ценой усилия. Он пытается улыбнуться, но в уголках губ дрожит усталость.

Тётя Яви – его полная противоположность. Черты лица у неё острые, глаза холодные, пронизывающие, будто видят меня насквозь. И всё же, обнимая меня, она делает это с неожиданной мягкостью, почти материнской заботой. Я, сама не замечая, прижимаюсь к её плечу и на мгновение нахожу в этом странное утешение.

Мой отец стоит рядом, но его спина сгибается, будто под тяжестью невидимого груза. Совсем недавно он ещё держал меч твёрдой рукой, а теперь каждый его жест отзывается болью. Он отводит взгляд от нас и сосредотачивается на чём-то, но в его глазах – тяжёлая тень, которая не даёт мне покоя.

Отец зовёт нас тихим, но твёрдым голосом:

– Пойдёмте. Холод лютый.

Мы идём следом за ним по каменным плитам двора; шаги гулко отдаются под арками.

Внутри нас встречает огромный зал. Высокие своды теряются в полумраке, факелы колышутся, отбрасывая дрожащие отсветы на суровые каменные стены. В центре тянется длинный, потемневший от времени дубовый стол. На нём уже догорают свечи, рядом ждут серебряные кубки и блюда. Мы рассаживаемся: Райн садится по правую руку дяди, я напротив него.

Отец тяжело опускается во главе стола. В этом простом движении столько немощи, что у меня сжимается сердце. Он держится прямо, как подобает лорду, но плечи его предательски дрожат, а взгляд мутнеет, в нём поселилась тень вековой усталости.

Мама садится рядом, лицо её – безупречная маска учтивости, но пальцы сжимают белую салфетку так сильно, что ткань едва не рвётся.

Я беру кусок хлеба – он крошится в руках. Ком встаёт в горле, и чем дольше мы сидим за столом, тем отчётливее я чувствую: в этом доме что-то не так.

– Выглядишь иначе, – шепчет мне Райн, когда завтрак уже почти закончен.

– Это потому, что теперь я тут одна, – отвечаю, как всегда, прямо. – Тебя не было так долго, что я уже забыла, каково это – быть живой.

Райн опускает взгляд и на миг задумывается, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше. В его лице, обычно весёлом и открытом, сейчас проступает что-то мрачное, почти опасное.

– Этот дом всегда казался мне крепостью, – говорит он, наконец, вполголоса. – Но теперь, когда я здесь снова, он выглядит… как тюрьма. В Олтгейме даже стены давят на плечи.

Киваю, молча соглашаясь. Наш дом всегда был местом силы и страха. В этих каменных стенах закон всегда выше человека. Здесь есть только одна свобода – подчиняться.

– Ты прав, Райн, – шепчу я. – И в этой тюрьме от меня ждут, что я буду счастлива, буду следовать правилам, молча принимать судьбу.

Мы знаем: в Ильштрассе женщина не может выбирать. Здесь у неё только два пути: остаться в рамках, подчиниться воле мужчин и забыть о собственных желаниях… или исчезнуть. Этот мир, эта империя – они не потерпят иного.

– О чём шепчетесь? – Дядя Денли улыбается, но в его глазах светится лёгкое напряжение.

– Отец, мы просто делимся новостями, – отвечает Райн, делая вид, будто мы говорили о пустяках. Но я вижу, как дядя Денли, будто не доверяя, смотрит на меня, оценивающе.

Он всегда был непреклонен, как и все мужчины Ильштрасса, убеждённый в том, что честь и послушание – высшие добродетели. Но Райн – другой. В нём есть сила и воля идти против традиций. Возможно, поэтому мы с ним всегда были так близки.

Тишину прерывает звук отодвигаемого стула. Отец, седой и уставший, тяжело встаёт из-за стола. Его лицо обострилось, глаза блестят каким-то болезненным светом.

– Абигейл, – он кивает мне, – нам нужно продолжить наш урок.

Молча киваю, хотя сама чувствую напряжение: каждый раз, когда мы тренируемся, я замечаю, что он всё слабее. Отец заставляет себя подниматься, но я вижу, как его плечи ссутулились, как ему всё труднее выдерживать наш ритм.

Райн переводит взгляд с меня на отца, и в его глазах мелькает тревога.

– Дай нам время, – прошу Райна, и он, поняв без слов, кивает и встаёт, отправляясь к дяде и тёте.

Выхожу вслед за отцом во двор, чувствуя холод Ильштрасса, пронзающий до самых костей.

Здесь, на сером камне, все тренировки будто часть единой жестокой игры, где одно неверное движение может стоить жизни. Таков Ильштрасс. В этой империи любой закон написан кровью, каждый приказ – как клинок. И магия… она проклята здесь, проклята не только словами, но и законами, которыми управляют Возрождённые.

– Держи меч ровнее, – отец бросает мне свой клинок, и я едва успеваю его поймать. Он тяжёлый, холодный, как и всё в этом мире.

Мы встаём напротив друг друга. Я чувствую его тяжёлое дыхание, но он не отступает. Его взгляд – всё ещё сталь, и каждый его удар – будто напоминание, что даже слабость не оправдание для поражения.

– Абигейл, – его голос резок, он смотрит мне в глаза. – Ты должна понять: этот мир не терпит слабости. В Ильштрассе выживают только сильные. Ты женщина, и это будет тебе всегда мешать. Но я не позволю тебе сдаться.

Мы скрещиваем мечи, каждый удар отзывается в теле, как вспышка боли, но я отражаю его снова и снова. Знаю, что он делает это не для того, чтобы просто научить меня владеть оружием, – он готовит меня к миру, где в любой момент мне придётся защищаться.

– Ты всё время ослабляешь хват, – бросает он, резко меняя тактику, а его клинок едва не выскальзывает из моих рук. – Вспомни, что я говорил: меч – продолжение твоей руки, не дай ему упасть.

Его лицо становится жёстче, а дыхание сбивается, но он делает ещё один выпад, и я едва успеваю его блокировать. Наши взгляды встречаются, и я вижу, что этот бой – не только для меня. Он нужен ему самому, чтобы доказать, что он всё ещё способен защищать, что силы ещё не покинули его полностью.

– Отец, ты устал, – шепчу я, но он не отступает, его лицо – это смесь боли и решимости.

– Запомни одно, Абигейл, – он говорит, тяжело дыша. – Здесь, в Ильштрассе, закон на стороне тех, у кого есть сила. Без неё ты – никто. А твоя единственная сила сейчас – я.

Мы останавливаемся, и я вижу, как ему тяжело стоять, но он делает вид, что всё в порядке.

– На сегодня хватит, – произносит он, отходя на шаг и опираясь на меч, будто на трость. – Надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь, почему я заставляю тебя это делать. И почему мне приходится идти на всё это ради твоего будущего.

Отец тяжело выдыхает, опускает меч, и я вижу, как он едва сдерживает дрожь в руках. Это не просто усталость – он выглядит так, словно весь мир давит на него своей тяжестью, но я молчу, не решаясь спросить. Ещё мгновение он стоит передо мной, будто обдумывая что-то важное, затем с усилием распрямляется и отводит взгляд в сторону, к замку.

– Отец… – начинаю я, но он не отвечает.

Секунду наблюдаю за ним, стараясь уловить хоть намёк на то, что происходит. Но его лицо – та же непроницаемая маска, и мне ничего не остаётся, кроме как разжать ладонь и позволить мечу коснуться земли.

Мы молча возвращаемся обратно к замку.

***

В тот же вечер мы с Райном оказываемся в холле. Он, как в детстве, легко и непринуждённо осматривает наш старый замок, будто примеряет его на себя. Мы стоим рядом, и я не могу не заметить, как по его лицу пробегает еле уловимая тень – словно он собирается что-то сказать, но не находит слов.

– У тебя всегда были такие глаза, Абигейл, – говорит он вдруг, переводя взгляд на меня. – Яркие, острые… не от мира сего. В Ильштрассе я не видел таких глаз больше ни у кого.

– И? – усмехаюсь, пытаясь скрыть волнение. – Хочешь сказать, что это ещё один знак моего несчастья?

Райн качает головой; его взгляд серьёзен.

– Знак того, что тебе здесь не место, – отвечает он спокойно, почти шёпотом. – Ильштрасс гасит всех, кто выделяется. Ты должна это понимать. Как бы ты ни старалась быть одной из них, они всегда будут видеть в тебе чужую.

– А что мне остаётся делать? – я почти смеюсь, но в глазах у Райна – понимание. Он знает, что для меня здесь нет свободы, нет пути к самой себе, только путь к правилам, окружающим меня, как стены.

– Найти свой путь, – отвечает он после долгой паузы. – Даже если этот путь приведёт тебя далеко отсюда.

– И в каком направлении, по-твоему, мне его искать? – внутри поднимается тоска, но Райн лишь смотрит на меня, как смотрел, когда мы были детьми, – с тихой уверенностью, что все преграды можно обойти, все стены – сломать.

– Далеко, – говорит он наконец. – Но прежде чем решишь, куда пойдёшь, узнай, кто ты на самом деле. И что готова защищать.

Эти слова остаются со мной, даже когда он уже уходит, растворяясь в тени коридоров.

***

Позже иду по холодным коридорам замка; отзвуки шагов возвращаются эхом, когда я поднимаюсь на второй этаж. В ночной тишине мне кажется, что стены дышат вместе со мной. Замок словно оживает, и я чувствую, как каждый шаг оставляет в нём след.

В своей комнате зажигаю свечу и вглядываюсь в колеблющийся огонёк. «Кто я на самом деле?» – тихо шепчу себе, будто надеясь услышать ответ. Но кроме пустой тишины и дыхания ночи мне не отвечает никто.

И пока я стою, вглядываясь в свой собственный силуэт в зеркале – чёрные волосы, зелёные глаза, – я чувствую, что моя жизнь здесь – нечто чуждое мне.