Анна Флин – Птица и Король (страница 2)

Смотрю на неё и стараюсь не дрогнуть под её тяжелым взглядом.

– Значит, я должна просто склонить голову, смириться и позволить себя продать? А если я этого не сделаю? Если я скажу «нет»?

Она закусывает губу, и в её глазах вспыхивает жестокая решимость.

– Скажешь «нет», – её голос холоден, – и этот дом, который сейчас для тебя тюрьма с роскошью, превратится в клетку, из которой ты не сможешь выбраться. Ты будешь всего лишь рабыней, а если кто-то посчитает нужным – закончишь свои дни на площади под секирой. Ты ведь знаешь, как здесь карают женщин, которые отказываются от своего места. Ты видела их. Или хочешь стать одной из них?

Сжимаю зубы, чтобы сдержать ярость.

– Значит, это моя судьба? Быть проданной, как вещь, без права голоса? – почти шепчу, но каждое слово отдаётся в груди, как раскаты грома.

– Я хочу, чтобы ты жила, Абигейл, – с нажимом говорит мама, и её взгляд становится тяжелее. – Если для этого нужно сломать твою гордость – так и будет. Это Ильштрасс, а не твоя сказочная мечта о свободе. Женщина здесь – это собственность, украшение, которое могут с лёгкостью заменить, если оно сломается. Знаю, тебе ненавистно это слушать, но в этом холодном мире ты либо подчинишься, либо исчезнешь. Я сделала свой выбор, и ты сделаешь свой.

– Твой выбор, – холодно бросаю я, чувствуя, как гнев захлёстывает всё внутри. – Но не мой.

Мать сжимает губы. Её глаза на мгновение дрогнули, но она быстро скрывает это за привычной маской.

– У тебя нет выбора, – её голос звучит так, будто она сама пытается в это поверить. – В твоей жизни будет всё, что только можно иметь здесь, в Ильштрассе. Всё, кроме свободы. Таков наш мир, и если я должна быть злой, чтобы ты осталась в живых, – значит, так и будет.

Она отворачивается, и я замечаю, как её плечи напряжены, словно этот разговор высосал из неё все силы. Не оглядываясь, она идёт к двери и, дойдя до порога, останавливается.

– Когда-то ты поймёшь, что я сделала всё, что могла, чтобы защитить тебя. Но если ты не смиришься, Абигейл, я не виню тебя. Здесь все мы – лишь пешки в игре, правила которой пишут не женщины. Я говорю тебе то, что должна сказать, – голос становится тише, и я едва успеваю уловить её слова. – И если когда-нибудь захочешь отомстить, я пойму.

Она на секунду колеблется. Рука чуть подрагивает, и я замечаю в её глазах нечто, чего раньше никогда не видела. Это не просто гнев, это нечто большее – словно что-то из её прошлого, забытое и запрятанное, всплыло на поверхность. Взгляд матери обжигает, и я ощущаю его тяжесть.

– Есть вещи, о которых ты никогда не узнаешь. Иногда, чтобы жить, приходится прятать своё прошлое так глубоко, что забываешь его сама. Может быть, если бы не… – она на мгновение замирает, – если бы не ошибки, которые я когда-то совершила, возможно, ты бы никогда не появилась на свет.

Она не даёт мне времени ответить и продолжает, приглушив голос:

– Ты – моя ошибка, Абигейл. Но самая красивая из всех возможных. Именно поэтому я хочу, чтобы ты жила, даже если это значит выдать тебя насильно замуж.

Мать разворачивается и уходит, оставляя за собой запах благовоний, словно ничего не произошло.

Лёд внутри не отпускает, и я почти ненавижу её терпеливую, холодную доброту, безразличие к тому, кем я могла бы стать.

Выхожу из комнаты и крадусь вниз по каменной лестнице, чувствуя, как холод давит на кости.

Ильштрасс – империя бесконечной зимы, снежного молчания и серых стен, которые, кажется, держат небо, чтобы оно не рухнуло. Здесь каждому с рождения знакомы две вещи: сталь и страх. В южных землях говорят, что магов у нас казнят для устрашения, но это не совсем правда. Здесь их выжигают, потому что боятся. Империя, когда-то захватившая Олтгейм, Фьерзир и прочие королевства, боится саму идею о том, что кто-то может обладать силой, которой нет у императора.

Все знают, что те, кто осмеливается использовать магию, исчезают ночью – выведенные, как скот, с кляпом во рту. А наутро на воротах только пустота и мокрая от крови земля.

Спускаюсь по холодной каменной лестнице, и с каждым шагом до меня доносится глухое эхо ударов. Во дворе стоит отец – высокий, прямой, как когда-то, но теперь в его фигуре больше усталости, чем силы. Он поднимает меч, но его движения уже не те, что прежде: тяжёлые, словно он с трудом удерживает сталь в руках.

– Пришла, наконец, – бросает он, едва взглянув на меня, и кивает на меч, лежащий у его ног. – Берись.

Поднимаю оружие и тут же ощущаю его вес. Холодный металл вонзается в ладони, но я крепко сжимаю рукоять. Отец не терпит слабости.

– Что я всегда тебе говорю? – его голос звучит как команда, и он поднимает меч, готовясь к первому удару.

– В бою нет времени на ошибки, – отвечаю, вставая в боевую стойку.

– Вот именно! – Он наносит первый удар, тяжёлый и резкий, и я едва успеваю парировать. – Здесь и сейчас ты обязана быть лучше, чем была секунду назад.

Его меч с силой сталкивается с моим, и руки отзываются тупой болью. Он меняется в стойке и снова идёт в атаку, не оставляя мне времени на передышку. Каждый его удар всё тяжелее, и я чувствую, как напрягаются мышцы, как ноги подкашиваются от напряжения. Но я не могу позволить себе дрогнуть.

– Держи меч крепче! – Он делает выпад и скользит по лезвию, едва не выбивая меч у меня из рук. – Если твоя хватка слабая, клинок станет обузой, а не оружием.

– Держу, – сквозь зубы бросаю я, собирая силы, чтобы парировать его следующий удар.

– Тогда покажи мне! – Отец вновь бросается в атаку. Его лицо остаётся холодным, как лёд, и даже когда я чуть ли не падаю под натиском, он не смягчается.

Мечи сталкиваются снова и снова, и от каждого удара я чувствую, как вибрации проходят по всему телу. Его лицо не выражает жалости или сочувствия – только строгую сосредоточенность. В какой-то момент я едва успеваю уйти от удара, и сталь разрывает воздух там, где только что была моя шея.

– В бою тебе никто не даст передышки, – говорит он, и в его голосе звучит почти раздражение. – Ты не леди здесь, Абигейл. Ты должна уметь защищаться. Двигайся!

Отступаю на шаг, меняя стойку, и бросаюсь вперёд, пытаясь атаковать его сбоку. Отец легко уходит в сторону, и в мгновение ока его меч оказывается у меня перед лицом.

– Слишком медленно, – холодно отмечает он. – Если бы я был твоим врагом, ты бы уже умерла.

– Если бы ты был моим врагом, я бы не стояла перед тобой так беззащитно, – бросаю в ответ, чувствуя, как внутри разгорается гнев.

Он усмехается, но во взгляде всё та же усталость. Я вновь иду в атаку, но он парирует каждый мой удар с видимой лёгкостью. Замечаю, как его руки едва заметно дрожат после каждого столкновения, но он скрывает это.

– Ты запомнишь это, Абигейл, – говорит он, когда я вновь пытаюсь его ударить, но он уходит в сторону, будто видит мои движения наперёд. – В бою никто не даст тебе времени исправить ошибку. Каждое движение – это обещание. Проклятие, если оно оказалось ложным.

Его слова звучат в ушах, как приговор, но я не опускаю меча. Его глаза – холодная сталь, но я замечаю, как напряжение пробегает по его лицу, как каждое движение даётся с трудом.

– Ещё раз, – командует он, и я бросаюсь вперёд, выкладываясь изо всех сил. На этот раз он отступает на шаг, и мне удаётся коснуться его лезвия своим мечом.

На мгновение он замирает, и я вижу, как его лицо едва заметно искажается от боли. Он быстро отводит взгляд, делая вид, что ничего не произошло, и крепче сжимает рукоять.

– Ты молодец, – говорит он, тяжело дыша, но взгляд его остаётся твёрдым. – Но этого недостаточно. В бою тебе придётся защищать не только себя, но и тех, кто рядом.

– Я готова, – бросаю я, чувствуя, как сжатые зубы превращают слова в шёпот. – Готова стать сильнее.

Отец кивает, хотя его лицо остаётся серьёзным.

– Надеюсь, что это так, Абигейл. Потому что однажды я не смогу быть рядом.

Мы стоим в тишине, и я вижу, как его плечи поникли. Он с трудом сжимает меч, его руки дрожат, и я понимаю: этот бой дался ему тяжелее, чем мне.

Мои мысли отвлекают прибытие гостя.

Слышу за спиной знакомый шум и едва подавляю смех – это его манера взмахнуть плащом, будто он только что вернулся с поля боя. Оборачиваюсь и вижу, как в замок входит Райн, мой двоюродный брат, которого я не видела уже несколько лет. Он всегда умел ворваться в дом так, будто за его спиной вся северная стража, и с первого взгляда всё в нём такое же: светлые волосы, крепкие плечи, легкая усмешка и, как всегда, уверенность, что в этом замке ему рады.

– Абигейл! – Брат приподнимает меня на руки, как будто мы всё ещё дети, но в его объятиях чувствуется напряжение. Я слышу, как у него перехватывает дыхание, и на мгновение прижимаюсь щекой к его плечу.

– Райн… – вырывается у меня, и улыбка сама расплывается на лице. – Ты совсем не изменился.

Он усмехается, но в глазах мелькает что-то новое – усталость или тревога.

– А ты изменилась, – отвечает брат тихо. – Стала серьёзнее. Но всё такая же упрямая.

Мы переглядываемся и смеёмся. Смеёмся не столько над словами, сколько над тем, что снова можем говорить друг с другом. Между нами – годы разлуки, недосказанность и память о детстве, но в этот миг я чувствую: он всё ещё мой брат.

Из-за арочного прохода во двор неспешно вышла пара средних лет. Я тут же отвожу взгляд от Райна.