Анна Джейн – #НенавистьЛюбовь. Книга вторая (страница 78)
Мы опустились на диван. Она молчала, глядя на меня большими встревоженными глазами, а я не мог начать разговор.
– Даня, мне страшно. Что случилось? Почему у тебя такой вид? Почему ты мне не писал и не звонил? Скажи мне, почему? Я даже спать спокойно не могла – только о тебе думала. А ты пропал. Тебя что, заставляли сидеть на твоей конференции сутками? Почему ты себя так ведешь? Я сделала что-то не то или… ты сделал?
Я увидел, как она стиснула ладони, и выдохнул. «Прости меня, Даша», – это все, о чем я тогда думал, находясь на плахе из собственных ошибок и слов.
– Ты ничего не сделала. Во всем виноват только я.
– В чем? – спросила она.
– Нам надо расстаться. – Приговор привели в действие. И меня не стало. В ту минуту я перестал жить.
– Что?..
Ее зрачки расширились от ужаса. Щеки побледнели. Голос охрип. Когда внезапно – всегда больнее. Когда на полпути – всегда острее. Я отлично знал это. Я делал это специально, проклиная себя. Сначала она думала, что я шучу, потом разозлилась – схватила меня за ворот бомбера. А потом я увидел в ее глазах то, чего так боялся. Разочарование. Ненависть. Презрение.
Ее взгляд резал как по живому. А огонь в груди так распалился, что сжирал меня заживо. Я сам стал огнем. Сгорал за нас двоих. Дашка хотела знать почему. Из-за чего я бросаю ее. Для чего. И я врал ей.
– Ты славная. Я думал, до последнего думал, что люблю тебя. Но все оказалось иначе. Прости. Я ненавижу себя за то, что сделал, не меньше, чем меня ненавидишь ты. Но… я эгоист, Даша. Я хочу быть счастливым. Я не могу без нее. Это как ломка, понимаешь? Я не могу отказаться от человека, которого люблю.
Она все так же держала меня за ворот, а я, не выдержав, все же обнял ее и поцеловал в макушку – напоследок. Чтобы запомнить навсегда.
– Я так виноват перед тобой, Дашка. Прости меня.
Я отпустил ее, убрав ее руки, и встал. Зачем-то заправил выбившуюся прядь ее чудесных волос за ухо – как раньше. Надо было улыбнуться ей – последний раз. А я не смог.
– Будь счастлива, ладно? – сказал я и ушел, хоть и она просила меня остаться, снова вцепившись в край бомбера.
Я позорно сбежал. Оставил свое солнце в одиночестве. И света в душе стало так мало, что мне казалось: я больше не живой. Нас нет, и меня нет. Вместо того чтобы выйти на улицу, сесть в машину и гнать по дорогам, пропитанным дождевой водой, я завернул за угол и снова остановился за дверью, ведущей на лестницу. Прислонился к стене, закрыв глаза, и несколько раз ударил себя по груди кулаком. Я это сделал. Я бросил ее. Защитил.
Спустя минуту или две Дашка пробежала мимо меня. Она не заметила меня, зато я отлично видел отчаяние, оставившее на ее хорошеньком лице свой след. Видел слезы, которых боялся. Видел потухший взгляд. Это сводило с ума. Вонзало в грудь гвозди. И я сам себя хотел закидать камнями. Она бежала изо всех сил – подозреваю, за мной, а я провожал ее взглядом. Ведь больше я ничего не мог сделать. Вспоминал только, как вытирал ей слезы, как поправлял ей волосы, как целовал в последний раз. В какой-то момент я почти сломался – решил догнать ее и рассказать обо всем. Решил успокоить и сказать, что все хорошо. Что я решу любые проблемы.
Как сумасшедший я помчался за Дашкой. Едва не сбил кого-то в коридоре, слетел с лестницы, пересек вестибюль на первом этаже и увидел, как она выбегает на улицу. Я бросился следом, под стену ливня, сам не зная, что делаю, пульс просто зашкаливал. Я хотел догнать ее. Обнять. Успокоить. Попросить прощения. Наконец сказать, что люблю ее. Что все исправлю. Я бежал за Дашкой под ледяным дождем и хлестким ветром, но она была слишком далеко – мчалась к парковке.
Яркая молния расчеркнула небо надвое – так, что казалось, оно сейчас расколется и рухнет на наши головы, обнажив далекие звезды.
– Даша! – в отчаянии крикнул я, но мой голос заглушил свирепый раскат грома.
Дашка остановилась вдруг – сначала я даже обрадовался, что она все же услышала меня. А в следующее мгновение она рухнула на асфальт и осталась лежать, не двигаясь. Не помню точно, что я почувствовал в тот момент.
– Дашка! – сорвался с губ то ли шепот, то ли хрип.
Я будто оцепенел от дикого страха, отчаяния, боли, но тело не останавливалось – я добежал до Даши и упал на колени рядом, пытаясь понять, что с ней. Дождь холодил кожу, заливал лицо, попадал в глаза, но мне было плевать. Первым делом проверил пульс на сонной артерии и дыхание. Пульс был частым, а дыхание – горячим. Да и сама Дашка буквально горела – у нее явно была температура.
– Девочка, очнись, – хлопал я ее по щекам, уложив головой на колени. – Даша, слышишь меня? Открой глазки. Даша, Дашенька. Малышка, ну же!..
На раздражение кожных рецепторов она не реагировала, и я, бережно подхватив ее на руки, направился обратно к университету – нельзя было оставлять Дашку под холодным ливнем. Я нес ее, прижимая к себе и пытаясь укрыть от дождя, и говорил что-то успокаивающее, надеясь, что вот-вот она придет в себя. Но Дашкины глаза оставались закрытыми.
У дверей меня уже встретили двое охранников, которые увидели, что я несу девушку без сознания.
– Что с девушкой? – тотчас с тревогой спросил меня один из них.
– Не знаю. Вся горит. Вызовите скорую, – попросил я, занося Дашку внутрь.
– Давай-ка ее пока в медпункт, – велел второй охранник. – Тут рядом, на первом этаже. Посмотрим, что врач скажет. Если что, сразу вызовем.
Он хотел взять Дашку, но я не позволил.
– Сам, – коротко ответил я и спешно пошел за вторым охранником, который направился к медпункту.
От уголков ее глаз стекали то ли капли дождя, то ли слезы.
– Что с ней? – услышал я вдруг знакомый голос откуда-то сверху и задрал голову. На втором этаже, прямо над нами, стоял Савицкий и удивленно смотрел. Я ничего не ответил – не собирался ради него сбавлять шаг. А он быстро сбежал по лестнице, догнал меня и схватил за плечо.
– Я спросил – что с ней? – спросил он тоном большого босса.
– Упала в обморок, – процедил я сквозь зубы.
– Вы расстались? – не отставал Савицкий.
– Иди к черту, а? Ты не видишь, что ей плохо? – огрызнулся я.
– Да, парень, шел бы ты, – вмешался охранник. – Не до тебя сейчас, не видишь, что ли?
Савицкий взглянул на него как на разговаривающее мусорное ведро.
– Дай ее мне, Матвеев, – велел он мне. – Дай ее мне и проваливай, раз бросил.
– С ума сошел? Серьезно? Твою мать, она без сознания, оставь свои игры, придурок.
– Это не игры. Это наш договор. Или ты решил нарушить его? – спросил Савицкий, заставляя охранника окинуть нас обоих изумленным взглядом.
У двери, ведущей в медпункт, он все же взял Дашку на руки.
– Теперь Дарья точно моя, – тихим, но довольным голосом сказал он.
– Если ты ее обидишь, тебе не жить, – так же тихо предупредил его я, чувствуя, как по лицу с волос, прилипших ко лбу, катятся капли.
– Как страшно.
– Хоть волос с ее головы упадет, тебе не жить.
Савицкий хотел ответить мне что-то, но не стал. Посмотрел в мое лицо и замолчал на полуслове. А потом просто занес Дашку в медпункт. На пороге он оглянулся и кивком велел убираться. Мне пришлось уйти. Я понимал, что он хочет сделать – хочет стать героем для Дашки. Затмить собой ее чувства ко мне. И я не мог противиться ему. И мы оба это знали.
Я выбежал на улицу, снова оказавшись под ледяным дождем, и, когда загрохотал гром, закричал – громко, яростно, так, что на шее натянулись жилы. А потом упал на мокрую лавку, уронив голову на грудь и впервые за много лет заплакал от отчаяния и тоски по любви, которой больше не было. Сегодня можно – слезы легко принять за капли дождя. Я никогда не думал, что любовь может так сильно ранить. И никогда не думал, что детская влюбленность в Дашу Сергееву станет настоящей любовью. Зато теперь точно знал, что боль – обратная сторона любви.
С трудом успокоившись, я пошел к своей машине, сел за руль, готовый сорваться в каждое мгновение, но вместо этого взял телефон оледеневшими пальцами и написал сообщение Савицкому. Спросил, пришла ли Дашка в себя и как себя чувствует. Влад ответил – не сразу, но все-таки написал, что она пришла в себя.
Я облегченно выдохнул. «Что с ней было? Это опасно?» – спросил я. «Информация – деньги, Матвеев, не знал? – глумливо поинтересовался он. – Чем заплатишь?» Мне хотелось покрыть его трехэтажным матом, но я сдержался. «Чем надо?» – только и спросил я. «Своей горячей любовью», – не переставал он. «Я не по мальчикам». – «Не ко мне, идиот. К своей новой девушке. Надеюсь, с Каролиной ты начнешь встречаться сразу же. Без проволочек». – «Это твой способ унизить бывшую?» – поинтересовался я устало. «Что, она уже рассказала? Надо же. И да, ты прав. Я хочу унизить эту стерву так, как она унижала меня, пока мы встречались. Будь с ней знойным мальчиком, песик. Я хочу, чтобы она чувствовала, что значит, когда с тобой встречаются ради забавы». – «Ты псих», – ответил я ему. «Любовь, знаешь ли, сводит с ума. Хорошо исполняй свою роль. Иначе ты знаешь, что может произойти. А с Дарьей все нормально: простуда, высокая температура и нервный срыв», – ответил Савицкий.
Минут двадцать спустя, когда ливень внезапно прошел, оставив после себя радугу и золото, искрящееся в лужах, я увидел их – Дашку и Влада. Они медленно шли, и он заботливо поддерживал ее, а мне оставалось только скрипеть зубами. То, что мою девушку касается какой-то мудак, бесило. Но я мог только смотреть на них. И не мог ничего сделать. Она села в его машину, задержав взгляд на почти растворившейся радуге. И я до боли закусил губу.