Анна Дубчак – Первый выстрел (страница 11)

— Скажите, вот сегодня к вам сюда привезли женщину с огнестрелом, ее ранили… Как ее фамилия? Мне очень надо знать…

— Минуточку, — даже не глядя мне в лицо, женщина принялась листать журнал. — А, вот, нашла.

— Она жива, с ней все в порядке?

Но на этот вопрос я ответа не получил, потому что в холл ворвалось, похоже, целое семейство, человек пятнадцать, с целью узнать состояние родственника, внезапно загремевшего в больницу и теперь ожидавшего операцию. Стоял шум, гвалт, люди, в основном пожилого возраста, перебивая друг друга, постоянно называли фамилию заболевшего, кажется, Кириллов.

Мне не оставалось ничего другого, как вернуться на скамью и дожидаться удобного случая вновь обратиться к регистраторше со своим конкретным вопросом, жива ли Лебедева.

Не помню, сколько времени я провел на этом этаже, наблюдая за тем, что происходит вокруг меня, и понимая, что попал в преддверие самого настоящего ада, где там, за стенами и выше меня, на этажах, люди болеют, страдают и умирают.

И там же я совершенно случайно познакомился с моим ровесником, мальчишкой, который так же, как и я, подойдя к регистраторше и спросив о состоянии своей матери, отошел от нее, пятясь, с закрытыми глазами, и мне пришлось даже подхватить его, чтобы он не зацепился своими огромными кроссовками о порог и не упал.

— Что случилось? — спросил я его.

— Мама… Она умерла. Только что узнал.

Я почувствовал, как все мое тело покрылось мурашками. Волосы на голове зашевелились, словно мне только что сказали о смерти моей мамы. Господи, я тоже закрыл глаза, мысленно уже оказавшись у гроба, где лежала моя красивая мама, но только почему-то с белым, словно сильно напудренным лицом и плотно закрытыми глазами. Вот горе-то, горе!

— Как ее фамилия? — спросил я, сам не зная зачем.

— Лебедева, — проговорил мальчишка, не глядя на меня.

И тут меня словно ударило током. Да, я знаю эти ощущения, когда тебя бьет током. Когда-то со мной это уже случалось. Как-то под Новый год, когда уже не терпелось нарядить елку и мы украсили ее фонариками, перед сном надо было их отключить, то есть выдернуть из розетки шнур. Ну я и потянул, но не за пластиковую гуттаперчевую вилку, а за сам шнур, выдернув его таким образом (это с какой же силой я тянул!) из вилки, разъединив их. Вилка с торчащими из нее оголенными проводками все еще продолжала находиться в «пилоте», тройнике. И я по инерции сунул руку в подъелочную темень, чтобы схватиться за вилку и выдернуть ее, и попал рукой прямо в проводки… Меня пронзила такая острая и какая-то судорожно-опасная боль, что я чуть не потерял сознание!

Вот и тогда, услышав лебединую фамилию, мне стало плохо. Я — убийца. Как жить дальше? А этот мальчик? Как он-то теперь будет жить один, без мамы?

Мне хотелось его обнять и прижать к себе, наобещать ему помимо дружбы какие-то еще пока что неизвестные мне облака счастья. Я мысленно уже поселил его в своей комнате, отдав ему свою кровать, а сам разместившись на полу на надувном матрасе. Я готов был отдавать ему все свои котлеты или пироги, карманные деньги, свою одежду и даже компьютер! Да что там компьютер, я готов был даже познакомить его со своими лучшими друзьями!

— Ты сядь, сядь, — я усадил его рядом с собой на скамью, обнял его за плечи. — Ты крепись, братишка. Что уж тут поделать…

Но тут внезапно рядом с нами оказался мужчина. Достаточно еще молодой, должно быть, его отец, потому что, увидев мальчишку, он поднял его со скамьи, крепко обнял и принялся неестественно быстро, словно боясь, что он исчезнет, растает, гладить его ладонями по голове.

— Антон, ты мой хороший… Мы же знали, что так будет… Врачи сделали все, что могли. Но сердце… Оно могло остановиться еще в прошлом году, и это просто счастье, что мы оставались с мамой еще целый год…

— Его мама умерла из-за сердца? — Забыв о том, что только что готов был впустить этого несчастного, только что осиротевшего Антона в свою жизнь и даже уступить ему свою кровать и компьютер, спросил я.

— Да, — не глядя на меня и продолжая тискать своего сына, ответил вдовец. — Третий инфаркт.

Они ушли. Я вышел из больницы и еще долго слонялся, наблюдая за перемещением по больничной территории людей в белых халатах, на женщин, толкающих впереди себя тележки, в которых перевозили баки с пищей для больных, на курящих в сторонке врачей или медсестер, и думал о том, что я ошибся больницей.

Потом я снова вернулся на свой пост, на скамейку. И чуть не обмер от страха, когда совершенно неожиданно мимо меня, вынырнув из глубины коридора, прошла быстрым шагом женщина в голубом платье, в которой я узнал свою жертву. Ее левое плечо было забинтовано. Каблуки ее белых туфель звонко цокали по плиткам пола. Следом за ней бежала девушка в белом халате.

— Лебедева, стойте, вы куда? Стойте, говорю вам! Сейчас приедет полиция, вы должны дать показания!

Но Лебедева почему-то сбежала. Словно ей и не было никакого дела до того, кто ее подстрелил.

Я вернулся домой уставший, но счастливый. Я должен все забыть, правильно говорит Клара. Вот просто взять и забыть. И жить дальше.

Я вернулся домой. К Кларе идти не хотелось. Мне было стыдно.

Дома была мама. К моему удивлению, она стояла у плиты, на столе рядом лежала разделочная доска, на которой высилась горка нашинкованной белоснежной капусты.

— Привет. — Она обняла меня и прижала к себе. — Борщ варю. Как ты любишь.

Она была живая, красивая. И улыбалась. Я подошел и обнял ее.

— У тебя все в порядке, сынок?

— Да, мам, в полном порядке.

И я едва сдержался, чтобы не разрыдаться.

9. Сентябрь 2025 г.

Герман Соловьев

— Ты чего так долго? Я же тебе через домофон дверь открыл минут двадцать назад!

Герман и без того был не очень-то и рад визиту своей любовницы-свояченицы, а тут еще пришлось ее дожидаться так долго, словно она на своих каблуках поднималась как старуха. Могла бы на самом деле перейти уже на удобную обувь, как будто ей непонятно, что ему сейчас, в его положении и состоянии, глубоко наплевать на то, что на ней надето и обуто.

Теперь она одним своим появлением будет напоминать ему, что он убийца, что они оба убили Веронику. И если первой здравой и спасительной мыслью, как ему казалось в первые часы после трагедии, был его отъезд, причем не важно куда, то теперь, когда душевная усталость навалилась на него всей своей необратимостью, да и физически он сразу ослаб, словно постарел лет на пятьдесят, он понял, что у него нет сил, совсем.

Да и куда он поедет? Нет-нет. Вот похоронят они со Светой Веронику, и он останется, конечно же, жить в этой же квартире, будет по-прежнему ходить на работу, встречаться со Светой (но теперь уже не как с любовницей, потому что все изменилось, но и порвать с ней окончательно он не сможет, потому что она, как ни крути, стала ему единственно близким человеком), да и просто жить дальше.

— Что ты все ворчишь?! — мягко огрызнулась Света, сбрасывая с себя туфли. Низко наклонившись и приподняв свой крепкий задок так, как если бы точно была уверена в том, что ему это понравится, она принялась потирать свои порозовевшие, с красными узорами сдавливания ступни.

Вот все, просто каждый ее жест теперь вызывал у него отвращение. Но, с другой стороны, он вот только сейчас начал понимать, что, несмотря ни на что, начал радоваться ее приходу. На кухне он уже накрыл для них стол. Да ему и самому нравилось теперь потихоньку, рюмку за рюмкой, попивать водку, закусывая ее маринованным огурчиком или колбаской. Он согревался таким образом — и физически, и душевно. Теперь же, когда пришла Светлана, они будут согреваться вдвоем, за компанию. И поминать, поминать до ночи Вероничку.

— Да не ворчу я. Надевай тапки. Так чего так долго шла-то? Где застряла?

— Соседку встретила. Пожилая женщина. Она откуда-то знает, что я сестра Вероники, поэтому и задержалась возле меня. Она собралась куда-то, а тут я. Сначала она выразила мне свои соболезнования, а потом начала рассказывать, что видела ту, вторую девушку, которую зарезали, много раз. Что живет она, вернее, теперь уже жила, в соседнем подъезде. У вас первый подъезд, а девушка эта жила во втором, понял?

— Я что, похож на имбецила? Конечно, понял. Проходи, я заждался тебя уже.

— Да? — Глаза Светланы радостно сверкнули, и она потянулась было уже к Герману, чтобы его обнять, но он мягко ее отстранил:

— Свет, пожалуйста, не надо… Мы с тобой теперь просто родственники, понятно? Ты можешь приходить ко мне хоть каждый день, и я буду рад тебе, потому что мне страшно, мне постоянно чудится, будто бы Вероничка здесь… Но между нами теперь — все! — Герман поднял кверху скрещенные руки. — Ты поняла?

— Поняла, конечно, — казалось, она нисколько не огорчилась, не веря своему любовнику и явно надеясь на продолжение преступного романа, — я же тоже не дура.

Они устроились за кухонным столом. Помимо непочатой бутылки водки там были приготовлены две хрустальные рюмки, на тарелке разложены тоненькие желтые листочки жирного сыра, тонко нарезанная, источающая вкусный чесночный запах краковская колбаска и ломтики ржаного хлеба.

Герман разлил водку по рюмкам.

— Царствие ей небесное, — произнес он тихо. — Не чокаясь.

Они выпили.

— Гера, ты почему никак не отреагировал на то, что я тебе сказала? Про эту девушку! Соседка сказала, может, ты не понял, что она проживала в вашем доме в соседнем подъезде! А что, если они с Вероникой были знакомы? Ну или как-то связаны, раз ее убили на том же месте, что и Веронику? Ну не просто же так убийца сделал это на том же самом месте! Точно есть какая-то связь.