Анна Дубчак – Маленький дорожный роман (страница 39)
— Так это он убил ее?
— Да. И рассказал мне об этом. Сразу же. И у меня все оборвалось внутри. Ты не представляешь себе, как я испугалась, что потеряю его… И мы придумали с ним алиби. Сразу же. Прямо после совершённого им убийства…
Она рассказывала Ирине, как Юрий убивал свою жену, как, ничего не соображая, выносил труп с обмотанной шарфом головой из квартиры, как вез на машине на улицу Добролюбова… И думала, это фарт. Как это ему удалось не попасться ни разу!
— …Но в какой-то момент он все же решил пойти и сдаться. Ему было очень плохо, понимаешь? Очень. И тогда я стала умолять его не делать этого. Я сказала, что помогу ему. Это была моя идея подставить тебя, подложить тебе в квартиру эту ступку, которой он убил свою жену. Ведь он выбросил ее где-то на дороге, сказал, что она наверняка разбилась, как он выразился, в пыль… Но нет. Она не разбилась, она улетела куда-то в клумбу, мы ее нашли, и она была цела… И хотя после убийства он вымыл ее, смывая все следы, но мы понимали, что эксперты все равно могут найти на ней частицы крови… Но мало крови. И тогда мы поехали туда, где он выбросил пакет с окровавленным шарфом, которым обматывал голову жены, там было много засохшей крови. Намочили его водой и раствором крови испачкали ступку. Приготовили всю эту комбинацию подлости для тебя. Это я все сделала… И меня за это нужно казнить. Посадить на электрический стул. А еще лучше и честнее — отрубить мне голову. Потому что моя голова дала сбой. Она уже не слушалась меня. Моя голова — отработанный материал.
— А я бы тоже так сделала ради Аркадия, окажись он в опасности… — вдруг сказала осипшим от волнения голосом Ирина. — Чтобы только его не посадили, не отняли у меня.
— Да! Ты меня понимаешь! Ты любила и знаешь, что это такое. Но в какой-то момент с тобой случилось бы то же самое, что и со мной… Играя в эту чудовищную игру лжи, подлости, низости и потеряв всякий стыд, ты могла бы вдруг ощутить словно электрический заряд, тебя бы так шарахнуло, и ты бы проснулась, очнулась…
— Не поняла.
— К примеру, ты бы случайно узнала, и это было бы правдой, что твой любимый, ради которого ты была готова на всё, даже на преступления, на убийства, я не знаю, на терроризм… Ты бы узнала, что он, к примеру, убил ребенка.
Ирина как ошпаренная отскочила к стене, словно ее действительно ударило током.
— Да что ты такое говоришь? У тебя точно крыша поехала…
— Сегодня я встречалась с подругой Валентины, с Дашей, и та сказала, что, судя по всему, вторым стрелявшим в моего брата был Юрий. Что он вышел из кустов и добил Аркашу. И про пистолет рассказала, откуда он у них… От отца. Ты понимаешь, он все знал! Они действовали с Валентиной сообща. Они перепачканы кровью моего брата. И как я могу после этого оставаться с ним? Да он вообще не человек! И та мощная пружина, что притягивала нас, оборвалась. И я проснулась. И до меня вдруг начал доходить весь кошмар прошедших дней. И я с ужасом поняла, что все, что двигало мною с тех пор, как я встретилась с Юрой, находится у меня ниже талии… Вот это стыдно. Жутко стыдно. И я не знаю теперь, как избавиться от стыда. Получается, что я настоящее животное. Вернее, хуже животного. Вот это и есть мое определение страсти, поняла? Страсть — это нижайшее, постыдное и глупое чувство.
— И что теперь ты будешь делать?
— То, что я и должна была сделать. Он же был моим братом, понимаешь? Валентины нет, теперь остался только он… Вот такие дела. И я сделаю это. Еще не знаю как. Но я найду способ. Я подумаю, где у них мог быть спрятан пистолет. Думаю, в ее мастерской.
— Саша, ну, пожалуйста… — Ирина вдруг судорожно разрыдалась, ее буквально корежило от рыданий. — Прошу тебя, не ломай свою жизнь. Я прощаю тебя, твой план и эту мраморную штуковину. Оставайся здесь, сиди как мышка и молчи. Мы подумаем, как нам лучше поступить.
— Ты меня не остановишь. Я сделаю это и пойду сдаваться. И там, уже в тюрьме, в камере, наверняка найду таких же дур, как и я, которые сели из-за этой дурацкой страсти, из-за мужиков.
— А я не пущу тебя, поняла? — И Ирина, размазывая слезы, кинулась к двери, загородила ее собой. — Не пущу!
23. Август 2024 г
По дороге Павел выяснил, конечно, числится ли в каком-нибудь из лесничеств Одинцово лесничий Троицкий, и когда получил положительный ответ, точный адрес, а заодно и номер служебного телефона, по которому сразу позвонил и договорился о встрече, и сам как будто бы воодушевился.
Женя села рядом с Павлом, не смогла такой долгий путь сидеть на заднем сиденье, ей хотелось, чтобы он иногда брал ее за руку, разговаривал с ней. Понимала, что сама провоцирует его, мучает, но все равно поступила так.
Сейчас, когда они были только вдвоем, в машине, и их никто не мог видеть, они принадлежали только друг другу. Это была как бы другая жизнь, которую они проживали параллельно той, где у Жени была семья, а у Журавлева — сплошная работа и одиночество.
По дороге он сам рассказывал ей, что его и дома-то почти не бывает, что он постоянно на работе, в разъездах, что забыл уже, когда ел домашнюю еду, когда высыпался. И постепенно подошел к теме возможного (или невозможного) брака. Брака в принципе.
— Знаешь, я спал и видел, как мы поженимся, как ты уйдешь от Бронникова… Но потом понял, что ты не сможешь быть со мной счастлива. Что мы сделаем несчастным и Бориса, он не выдержит разлуки с сыном или вообще озвереет и отнимет его у тебя. Он адвокат, он найдет способ. Но самое главное, что ты привыкла к определенному образу жизни, который я не смогу тебе дать. И даже если бы я был, к примеру, богат, то ты бы возненавидела меня уже за то, что меня никогда нет дома.
Он не сказал ей ничего нового, она все это знала и даже представляла себе долгие и тихие вечера в его ожидании с работы. И так часто это с ней происходило, словно она уже успела побывать замужем за Павлом. И какое же это было странное чувство. Словно они встретились уже после развода, когда и сказать-то друг другу нечего. Она не знала, что сказать. Неужели она так повзрослела или уже постарела в свои двадцать восемь, что заранее может предугадать развитие событий, причем в самых мрачных красках. Но разве она не влюблена? Разве она не испытывает сейчас сильнейших чувств, когда видит его, слышит его голос? Разве сейчас она не счастлива? Так что же им делать? Обманывать Бориса?
В лесу она хотела уже заплакать, и так как-то грустно стало, когда она поднялась, отряхиваясь и приводя в порядок одежду и волосы, но что было делать, раз они оба не вытерпели, когда поддались своим чувствам. Где-то высоко в ветвях порхали птицы, растревоженные человеческими голосами и стонами… Природа жила по своим законам, и все вокруг было каким-то величественным, красивым, залитым солнцем. И Павел был рядом. Тогда откуда вдруг эта грусть?
И она так некстати вспомнила Сашу Борисову и ее роман с таксистом. Вот так у них все и произошло, наверное, в первый раз. В поле, в лесу… И Саша, вместо того чтобы думать о своем погибшем брате, о своем долге отомстить убийце, влюбилась, увлеклась, загорелась…
Так кто же убил Валентину? И как? Где?
Павел нежно поцеловал Женю, и они вернулись к машине.
Николай Троицкий, лесничий, встретил их у своего дома, старого деревянного, но большого и добротного. Конечно, он был встревожен, поскольку по телефону Павел представился ему следователем Следственного комитета. Вероятно, пока ждал гостей, все думал-гадал, что же такого он сделал, что им заинтересовались такие люди. И не подозревал, конечно, с какими скорбными вестями они приедут.
Павел с трудом сообщил ему о смерти Валентины. Женя видела, как он сам страдает, как пытается смягчить удар. Но разве это возможно?
Троицкий пригласил их в дом, где уже был заварен чай, а на столе стояла миска с солеными грибами, хлеб.
Лесничий поставил на стол бутылку водки, сразу налил себе, взглядом спросил, будет ли кто еще, и, получив отрицательный ответ, выпил подряд две стопки. Закусил грибами.
— Вот так, значит, она закончила… — сказал он, тяжело вздохнув.
— Когда вы в последний раз видели свою дочь? — спросил Журавлев.
— Да так сразу и не вспомню. Но мы встречались, конечно, пусть и нечасто. Я же бросил их, когда она была еще подростком. Сошелся с женщиной и уехал в Сочи. Несколько лет тому назад вернулся, все там оставил жене, мечтал наладить отношения с Валей, и она тоже как бы сначала обрадовалась, ну а потом дала понять, что я не особо-то ей и нужен, что у нее своя жизнь. Она ничего про себя не рассказывала, а я ей в душу не лез. Устроился на стройку, жил в общежитии, и мы с ней почти не виделись. Так, иногда перезванивались, мол, как дела, про здоровье справлялись. А потом она позвонила мне, мы встретились, и тогда-то она рассказала мне, что замуж вышла, что муж хороший, таксистом работает, что ей с ним повезло. Ну и про свой маленький бизнес рассказала. Я понял, что живут они нормально, ни в чем не нуждаются. А я тогда остался без работы, снимал комнату в Выхино, трудно было. Женщине одной обои клеил, чтобы немного заработать. Попросил у Вали денег, она дала, но после этого перестала звонить и отвечать на звонки. Забеспокоилась, как я понял, когда до нее дошло, что мне негде жить и что ей, возможно, придется потесниться. Потом все-таки позвонила, и я ее и успокоил, сказал, что устроился лесничим, что теперь жилье у меня есть и что она может за меня не волноваться. Они даже приезжали сюда с мужем на радостях, привезли продуктов, гостинцев. Типа, на новоселье. Валя занавески привезла, вон те, желтые, говорит, что от них даже в пасмурный день в комнате будет солнечно… Одеяло новое шерстяное, постельное белье и так, по мелочи.