Анна Дроздова – Дневник девочки с "Донской" (страница 2)

Солнечный луч пробился сквозь занавеску и упал прямо на Катину подушку. Катя распахнула глаза и улыбнулась: сегодня она будет "Д'Артаньяном"!Она вскочила с кровати и бросилась к шкафу. Достала старую шляпу дедушки Леши — потрёпанную, с обвисшими полями, но всё ещё благородную. Накинула на плечи мамин праздничный платок в крупный красный горох — это будет плащ мушкетёра. В руку взяла прут от веника — великолепную шпагу!— Раз-два! — Катя взмахнула прутом, сбив со стола кружку. Та упала на пол и звонко разбилась. — Пардон, мадам! — важно сказала Катя невидимой даме.Она встала на табурет, подняла подбородок и громко, во весь голос, выкрикнула:— Я — Д'Артаньян! За Францию! За короля! Один за всех, и все за одного!Прут описал в воздухе сверкающую дугу (по крайней мере, так представляла Катя). Она сделала выпад вперёд — и случайно задела лампу на тумбочке. Та покачнулась, но устояла.— Тревога! Враги у ворот! — продолжала Катя. Она спрыгнула с табурета и помчалась по комнате, «сражая» воображаемых гвардейцев кардинала. — На абордаж! Пли! Огонь!В пылу сражения она не заметила ведро с водой, которое мама оставила у двери. Прут зацепил его — и ледяная вода окатила Катю с головы до ног.— А-а-а! — закричала она, но тут же взяла себя в руки. — Это всего лишь волна в ЛаМанше! Мушкетёры не боятся воды!Катя снова взмахнула «шпагой» и прокричала:— На бастион! За свободу!Дверь распахнулась. На пороге стояла мама Галя. Её лицо сначала выражало изумление, потом — страх. Она смотрела на мокрую Катю в дедушкиной шляпе и мамином платке, на разбитый стакан, на лужу на полу — и в её глазах читалось чтото похожее на ужас.— Катя — тихо сказала мама. — Что ты делаешь?— Я Д'Артаньян, мама! — гордо ответила Катя. — Я сражаюсь за справедливость!Мама побледнела. Она подошла, сняла с Кати шляпу, аккуратно сложила платок. Потом присела на корточки и взяла дочку за руки:— Катюша это нехорошо. Ты ведёшь себя странно. Опять.— Но я же играю! — глаза Кати наполнились слезами. — Бабушка Настя говорит, что играть — это хорошо!— Бабушка — мама вздохнула. — Бабушка не понимает. Тебе нельзя так. Ты должна быть спокойной, послушной. Как все.Катя почувствовала, как внутри всё сжалось. Опять это слово — «странно». Так говорили в садике. Так говорили врачи в прошлый раз.— Мама, я не странная, — прошептала она. — Я просто играю.Но мама уже поднялась и пошла к телефону. Катя слышала, как она набирает номер, как говорит дрожащим голосом:— Алло Это я, Галина. Да, снова. Она опять ведёт себя необычно. Да, как в прошлый раз. Может, вам стоит её посмотреть?Через три дня Катя стояла в вестибюле отделения для девочек 3. На ней было новое больничное платье — серое, колючее. Рядом стояла мама, теребя в руках сумочку.— Катюш, — мама попыталась улыбнуться. — Тут будет хорошо. Здесь ты успокоишься, придёшь в себя.— Но я и так в себе, — тихо сказала Катя. — Я просто хотела поиграть.— Играй играй тихо, — мама поцеловала её в макушку. — Я буду навещать. Обещаю.Она отошла к медсестре, чтото подписала. Катя смотрела, как мама уходит, и крепко прижимала к груди Юрочку. Тот, в своих клетчатых штанишках, будто говорил: «Не бойся, мы вместе».Медсестра в белом халате взяла Катю за руку:— Пойдём, девочка. Покажу твою палату.Катя шла по длинному коридору, а в голове у неё звучало: «Один за всех, и все за одного». Только вот она была совсем одна. И никто не спешил ей на помощь.Юрочка тихонько покачивался у неё на руке. Катя прижала его ещё крепче и прошептала:— Ничего, Юрочка. Мы будем играть тихо. Но мы всё равно останемся Д'Артаньянами. В душе. Здесь всё было иначе, чем в прошлый раз. Стены выкрашены в унылый серозелёный цвет. Двери хлопали с глухим стуком. Врачи и медсестры ходили быстро, говорили резко, почти не улыбались.— Не вертись под ногами! — прикрикнула на неё высокая докторша в очках, когда Катя остановилась посмотреть на картину с изображением леса.— Да, да, — подхватила медсестра. — И не задавай лишних вопросов. Делай, что говорят.Палата оказалась большой, на тридцать восемь коек! Девочки сидели по углам, кто то качался из стороны в сторону, кто то тихо напевал одну и ту же мелодию. Катя сглотнула. Она не понимала, что делает здесь, среди них.После полдника их вывели в прогулочный дворик. Катя замерла у двери: он был обнесён высоченным бетонным забором — не то что прошлый, с решёткой, через которую хоть небо видно. Теперь над головой только узкая полоска неба, а вокруг — глухие стены.Она подошла к забору, встала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там, за ним. Но ничего не увидела. Только серая бетонная стена, шершавая на ощупь.— Зачем такой высокий? — тихо спросила она у девочки рядом. Та лишь пожала плечами и отошла в сторону.В углу дворика, за отдельной дверью с зарешёченным окошком, виднелась палата 5. На двери висела табличка, но буквы расплывались перед глазами. Катя подошла ближе и прочитала: «Для пациентов с тяжёлыми нарушениями развития».Из за двери доносились странные звуки: ктото стонал, ктото монотонно повторял одно и то же слово. Катя отпрянула, прижимая Юрочку к груди.«Я же не такая — подумала она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я просто играла. Я хотела быть Д'Артаньяном. Почему я здесь?»Она опустилась на скамейку, обхватила колени руками. Юрочка смотрел на неё своими стеклянными глазами, будто хотел чтото сказать.— Юрочка, — прошептала Катя. — А вдруг они решат, что я тоже из пятой палаты? Что тогда?Плюшевый друг молчал. Катя уткнулась лицом в его клетчатые штанишки, вдыхая слабый запах дома — тот самый, бабушкиных пирожков и маминых духов.— Я не странная, — сказала она вслух. — Я нормальная. Я просто играю.Но слова прозвучали неубедительно даже для неё самой.Рядом прошла медсестра, бросила на Катю строгий взгляд:— Сиди смирно. И не болтай сама с собой. Это нехорошо.Катя кивнула, но, когда та отошла, тихонько прошептала Юрочке:— Мы будем играть в уме. В Д'Артаньяна. В пиратов. В волшебников. Никто не увидит. Никто не узнает.Она закрыла глаза и представила, как её прутшпага сверкает на солнце, как она мчится на белом коне, а за спиной развевается мамин платокплащ.«Один за всех, и все за одного», — мысленно повторила она.И хотя вокруг был серый двор за высоким забором, а в ушах звучали резкие голоса медсестёр, где то глубоко внутри Катя знала: она всё ещё Д'Артаньян. Просто пока никто этого не видит.

Катя сидела на подоконнике в своей комнате, прижимая к груди Юрочку. За окном шёл мелкий осенний дождь, капли стекали по стеклу, как слёзы. Она смотрела, как дворник метёт опавшие листья, и думала: «А вдруг мама с папой сейчас тоже плачут?»В тот день всё началось с громкого разговора на кухне. Катя сначала не прислушивалась — она раскрашивала картинку с лебедями, которых они с бабушкой кормили у Новодевичьего пруда. Но голоса становились всё громче.— Я больше так не могу, Галя, — это был папа. Его голос звучал устало, совсем не так, как раньше, когда он учил Катю кататься на велосипеде. — Всё на мне: работа, деньги, а ты, ты даже с ребёнком разобраться не можешь!— Не смей так говорить! — голос мамы дрожал. — Я стараюсь, как могу! Это не я её в больницу отправила, а врачи сказали— Врачи! — папа стукнул кулаком по столу, и Катя вздрогнула. — Ты им веришь больше, чем собственной дочери? Она же ребёнок, Галя! Просто ребёнок!Катя замерла с цветным карандашом в руке. Она никогда не слышала, чтобы папа так кричал. Раньше он всегда смеялся, рассказывал смешные истории про завод, где работал, и говорил: «Наша Катюша — самая умная и весёлая!»Дверь скрипнула, и в комнату вошёл папа. Он выглядел какимто сгорбившимся, будто стал меньше ростом. Присел на корточки перед Катей, взял её за руки:— Катюш, — тихо сказал он. — Я я уезжаю. К родителям, в Одессу. Там море, знаешь? Большое-большое. И абрикосы растут прямо во дворе.— А мы? — прошептала Катя. — Мы поедем с тобой?Папа вздохнул, погладил её по голове:— Мама пока останется здесь. Ей нужно разобраться. А я буду писать тебе письма, ладно? И открытки с видами Одессы. Хочешь?Катя молча кивнула, но в горле стоял ком. Она крепко прижала к себе Юрочку, будто он мог защитить её от всего, что происходило.Через неделю папа собрал вещи. Катя стояла в прихожей и смотрела, как он застёгивает чемодан. На вешалке висела его старая куртка с карманами, в которых раньше всегда лежали конфеты для неё. Теперь карманы были пустые.— Ну, доченька, — папа присел перед ней на корточки. — Будь умницей. Слушайся маму. И бабушку Настю. Обещаешь?Он обнял её так крепко, что на мгновение Кате показалось: он передумает, останется. Но тут в дверях появилась мама. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела кудато в сторону.— Пора, — коротко сказала она.Папа ещё раз поцеловал Катю в макушку, подхватил чемодан и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.Катя подбежала к окну. Видела, как папа идёт по двору, останавливается, оборачивается, смотрит на их окна. Потом машет рукой — она не была уверена, что это ей, — и сворачивает за угол.— Он уехал, — прошептала она Юрочке. — А мы остались. Почему, Юрочка? Почему они все уезжают?Бабушка Настя подошла сзади, обняла её за плечи:— Иногда взрослые принимают решения, которые детям трудно понять, — тихо сказала она. — Но это не значит, что они перестают любить. Твой папа любит тебя. Очень любит.— Тогда почему он уехал? — Катя повернулась к бабушке, и слёзы покатились по щекам.— Потому что — бабушка вздохнула, — потому что иногда люди не могут договориться. Но это не твоя вина, Катюша. Нисколько. Ты хорошая девочка. Просто просто мир иногда бывает сложным.Катя уткнулась бабушке в плечо. Юрочка, зажатый между ними, будто тоже обнял её своими плюшевыми ручками.— Бабушка, — всхлипнула Катя, — а если мама тоже уедет?— Нет, — твёрдо сказала бабушка. — Она не уедет. И я не уеду. Мы с тобой, Катюша. Всегда.Через неделю Катя нашла на столе конверт. На нём было написано: «Кате от папы». Внутри лежала открытка с видом Одессы — море, корабли, набережная. А на обороте папа написал: «Моя дорогая Катюша! Я буду скучать. Помни: ты самый храбрый Д'Артаньян на свете. Один за всех, и все за одного — даже если кажется, что ты одна. Люблю тебя. Папа».Катя прижала открытку к груди. Гдето там, далеко, папа думал о ней. И это было важно. Это помогало верить, что однажды всё станет лучше.Она посмотрела на Юрочку:— Видишь? — улыбнулась она сквозь слёзы. — Папа помнит про Д'Артаньяна. Значит, я всё ещё им остаюсь.Юрочка, конечно, ничего не ответил, но его стеклянные глаза, казалось, улыбнулись в ответ.