Красное солнце лежит на чёрной воде.
Это я не вернулась
В беспорядок московских улиц,
Это я застрелена под Донецком,
Это я лежу под Камышевахой,
Это я хочу говорить, но не с кем,
Это я узнала пределы страха.
Это я засыпана в землю, и никто меня не назвал.
«Грады» бьют на выход, пора в подвал.
Подарил апельсин мне Сашка Урал.
Я не знаю, откуда он взял его на войне,
Я не знаю, почему – мне,
Но вот он лежит, оранжевый —
Завораживает.
«Для тех, кто погиб в бою…»
Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться
по крику «вставай»,
где вражеская не прёт пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед
борщ с картошкой жареной вместо галет.
В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела —
такого в погонах,
такого строгого, увиденного впервые,
говорит: да сами гребитесь тут
в этом сонном
омуте; я требую увольнительную
на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идёт.
Ему вежливо объясняют:
всё это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему,
мёртвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы,
ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам всё это видеть:
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились
быть,
любить,
ненавидеть,
то есть,
когда ваши там будут
с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете
ну никак
вмешаться.
Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
в крови у него пальцы, 
