Война выбирала нас.
Мы были художники и поэты.
Мы не умели воевать, но быстро учились.
И нет у войны романтики,
никакой романтики нету,
только ветра степного примесь
да горечь утрат. Мы стали злы и расколоты,
научились делать перевязки,
вставать по тревоге,
и было сухое, безводное летнее золото,
и были истоптанные дороги.
И была дорога вперёд – помалу, упрямо,
через снега, через жгучее злое солнце.
Эпоха выбрала нас. Не забывай меня, мама.
Я не знаю, кто вместо нас вернётся.
«Посудить по признакам по внешним…»
Посудить по признакам по внешним —
Время лета, радости и мира.
Белое сухое и черешня.
В батальоне сняли командира.
Это не конец всему, конечно.
Просто мы любили командира.
Белое сухое и черешня.
Мирная московская квартира.
Просто я вернусь туда, в сухое,
В выжженное, жёлтое, степное.
Пела девочка в церковном хоре.
Вычищали сукровицу с гноем.
Как там всё при новом командире?
Я хотела счастья и ребёнка.
Девочка считала: три, четыре,
Прыгала по классикам к воронке.
«Мальчик спит в электричке и обнимает рюкзак …»
Мальчик спит в электричке и обнимает рюкзак.
Тощий. Нашивка «Вооружённые силы».
Поезд идёт на Лугу. Мелькают овраг,
сосны, болота и вечер пасмурно-синий.
Мальчик в пикселе спит, качаясь, словно бычок,
словно доска кончается. Чай проносят.
Русоголов, острижен и краснощёк,
едет через болота и через осень.
Господи, усыновить бы. Вот всех бы, всех.
Стать бы большой, до неба, и чтоб руками
всех заслонить. Под чёрный болотный камень
речка течёт. Заяц меняет мех.
Осень кончается. Белка тащит орех.
Усыновить бы. Остановить бы. Спи,
пиксельный мальчик. Пускай электричка едет,
дождь проникает к корням деревьев в глуби,
пусть тебе снятся будущие победы.
Славный мой, лопоухий. Туман вдали —
так бы и ехать мимо маленьких станций.
Все мы уже в раю – нам бы в нём остаться.
Чёрные речки да рыбаки у мели.
Дождь вымывает кости из-под земли.
«Белая птица поднимается над сгоревшим домом…»
Белая птица поднимается над сгоревшим домом. Пахнет гарью, и порохом, и чем-то уже знакомым – сладковатым смертным запахом. Слушай; кто мы, кто мы ныне, с нашей молодостью военной; провожала тебя с утра – не ревела, в стены коридора – только – вцепившись, стояла. И молчала, молчала, молчала, молчала, молчала.
Но над сгоревшим домом поднимается белая птица. Здесь в золу и камни втоптаны белые блюдца, самовар блестящий, чашки. Лежит и дымится деревянный стол. Сюда уже не вернутся.
Но поднимается белая птица – выше и выше, и разевает клюв она, и крыльями белыми машет, выше выбитых окон, выше сгоревшей крыши, выше всех тревог и печалей наших. И сердце моё, горячее и живое, дёргается и хочет – всегда с тобою, посреди войны, посреди сгоревшего города, посреди распахнутых глаз, полных горя и голода, посреди военной молодости исковерканной. У сгоревшего дома лежит разбитое зеркало, отражаются в нём белоснежные, кудрявые облака. Белая птица летит, далека она, далека.
«в русском поле растёт одолень-трава…»
в русском поле растёт одолень-трава,
одолень-трава.
постели мне постель,
спой мне песню про ямщика,
уложи меня спать-забывать, 
