Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 8)
дёргает левый бок.
Там, наверху, мороз, гуляют ветра,
там, наверху, ему шепчут: пора, пора,
там говорят: у каждого есть свой срок,
армагеддон, конец любой из дорог;
эй, – говорят, – спускайся и доживай,
ты не волнуйся: потом заберут в рай.
Он усмехается, фляга в руках дрожит,
думает, что не больно хочется жить,
эти, над ухом, – а чёрт их, а кто они,
думает, что на востоке уже огни,
сын попросил в последний раз позвонить.
Тяжко верёвка дёргается из рук.
И начинается звук.
Звук наполняет деревню, реку, леса,
вдруг различаются вздохи и голоса,
и на востоке – светлая полоса.
Если армагеддон – ты не то готовь:
видишь, верёвка руки стирает в кровь,
видишь, как рвётся дыхание по живому.
Мир открывается новому звуку,
новому слову.
АРМАГЕДОНИЗМ
* * *
минус двадцать пять, мёрзлая вода,
если это конец – то он навсегда,
не настанет утро, не придёт рождество,
господи, нет больше у меня ничего,
господи, нет больше у меня ничего.
я выхожу на трассу, я знаю, что всё придёт,
господи, как медленно тает лёд.
солнце падает в волчью пасть, а за ним
выключаются окна в домах одно за другим,
как поверить, что однажды придет весна?
господи, нет больше у меня ни хрена.
я иду по чёрной дороге, она зовёт,
господи, как медленно тает лёд.
господи, я вышел, лови же меня, лови,
наступает чёрный декабрь, время не для любви,
я иду, как прокажённый, бубенцами звеня,
господи, нет у меня даже меня.
нет у меня, господи, даже меня.
* * *
когда выключается свет, замирает нота,
последняя нота, длящаяся ещё
на секунду дольше, чем свет,
а потом отчего-то
застывает кровью у рта и щёк.
сплёвываю и поднимаю лицо в космос:
если дальше некуда, господи, где же ты?
у него глаза ветерана,
в седых космах
мятые полевые цветы.
* * *
это как сходишь с поезда, а тебя принимают менты,
волокут в участок, до крови бьют,
до вспышек перед глазами, до темноты,
как тут верить, что есть мама, новый год и уют?
это как дом горит: непонятно, где жена и собака,
все отходы перекрыты огнём, вот он – страшный суд.
стоя на подоконнике, не замечаешь, как начинаешь
плакать;
как тут верить, что прыгнешь – тебя спасут?
это как на последней баррикаде стоишь с гранатой,
и орут – сдавайся, и глаза застилает дым;