Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 50)
август,
вода,
прилив.
мы хотели зажечь костёр тогда,
но не зажгли.
он говорит: ни о чём не жалею,
но если вернуться в тогда,
там, где вино, и смех, и темна вода,
если б вернуться в прошлое,
если б я мог,
я бы его зажёг.
он говорит: если кончится,
непременно зажгу костёр,
за вас за двоих и за всех
братьев, отцов, сестёр,
пусть он горит до неба
тысячу лет,
пусть освещает дорогу мне
в этой мгле,
в этой, меня обступающей вязкой мгле.
ибо же тьма лежит вокруг и во мне,
ибо же я один в тишине, тишине.
дело к рассвету.
углей чернеет медь,
неразличимо
начинает светлеть.
ПЕСЕНКА ДЛЯ ЖУРАВЛЁВА-2
(о том, чем мы займёмся в посмертии)
Ночь – закрывайте двери и выключайте свет.
Дети боятся чудищ из шкафа
и прочих тварей, которых нет.
Взрослые тоже – войны ли, дефолта ли,
занесённой руки,
но в город уже высаживаются ангелы-штрафники.
Они – охламоны, они – раздолбаи, и даже небо их
не берёт.
И как они там вообще оказались, неведомо им самим.
Но по ночам они десантируются –
который же чёртов год, –
в город, где мы смеёмся, едим и спим.
Один – из Вьетнама, другой – с Афгана, третий –
с одной неизвестной войны,
из развалившейся к чёрту, стёртой с карты страны.
Они не против глотнуть из фляги, они совсем
не любят тоски;
спите, ребята, спокойно: в городе –
ангелы-штрафники.
Чтобы все те, кто живут в шкафу, не вырвались,
не сволокли,
чтобы заточка выпала, чтобы — мимо прошли
патрули,
чтобы однажды сырым рассветом небо бы не прошиб
неотвратимый багрово-чёрный ядерный гриб.
Если ты веришь, что рай – это гетто: тумба, бельё,
кровать,
если привык шататься смерти наперерез,
бери автомат, выбирайся в ночь – попробуй
их отыскать,
и, может быть, будешь принят
в штрафной батальон небес,
навек обречённый вести войну
штрафной батальон небес.
поезд идет прямиком в рай,