Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 35)

словно нынче лицо моё нехорошо, словно синяя

тяжесть прошла по нему, словно на боку не сошёлся

шов? Колокольцы у двери твоей звенят, отражая

в косяк тяжёлый удар – словно ты увидел вдруг

не меня, а какой оживший ночной кошмар.

Ничего не бойся: светит луна, с Млечного Пути

чудо-птица поёт. Я иду за тобою, тропа темна,

но кто верит – тому дорога вперед. Расступаются

призраки. Как во сне, исчезают тени недобрых

людей – ни один не заступит дорогу мне, потому что

я любого страшней.

Ни полночный зверь, ни крепкий замок –

не преграда тому, кто прошёл сквозь тьму.

Я найду тебя через сто дорог.

Улыбнусь и накрепко обниму.

Неожиданно лампа тухнет, тут свечу бы достать

быстрее. Джимми семь, он сидит на кухне,

прижимаясь щекой к батарее. Джимми – взрослый

и умный парень, не боится один оставаться, пыль

протёрта и супчик сварен – ну чего тут теперь

бояться? Джимми правда совсем не страшно –

ни собак там и ни бандитов.

Только страхом больным и влажным он боится

зеркал разбитых.

Там из каждого из осколка смотрит Джиму в глаза

двойник, у него не глаза – иголки, у него не улыбка –

крик, он к стеклу с улыбкой приник – мол,

я спрятан, но ненадолго. Шепчет рот – изломанный,

рваный – «все равно меня пустишь ведь…»

Джим завесил зеркало в ванной – так, на всякий,

чтоб не смотреть.

Впрочем, мама приходит рано, просит больше

не делать впредь.

Джиму тридцать через неделю, он опять сидит

на полу – чёртов холод ползает в теле, словно

капельки по стеклу. Джим жалеет, что нет

пистолета – отстреляться от сентября. Будет лето,

индейское лето, – потеплеет, и всё не зря.

Вот тогда-то его согреет – будет солнце, и все дела…

Джим прижался щекой к батарее, и завешены

зеркала.

Джим боится зеркал и ночи, отраженья в тёмной

воде, Джим подушку терзает в клочья и не видит

дома нигде. Джим не верит в тепло и лето, шепчет –

злой, усталый, хмельной: «Мама, мамочка, где ты?

Где ты? Приходи поскорей домой». Шепчет ртом –

изломанным, рваным; страх тяжёл и неудержим.

Занавешено зеркало в ванной,

там глядит на него незваный

семилетний испуганный Джим.

НЕМНОГО О ТВОРЧЕСТВЕ

Вилли был не из тех, кто послушен –

это, можно сказать, мораль,

убегал в темноту с девчонками,

мать не слушался, дрался, врал

и бренчал иногда на струнах,

мать вздыхала, а Вилли пел.

Про него говорили – мальчик и хорош бы,

да скороспел.

Мать, бывало, ему говорила:

ты же душу продашь свою

за свои неказистые песни, что лесному поёшь зверью,

только слушай, мой мальчик, слушай:

если бродишь в полночной тьме,

никогда не танцуй, сыночек,