Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 34)

вечер поднимается темнотою вверх, словно чаинки

со дна,

в середине февраля нежданно-негаданно приходит

весна,

и растрёпано ее небо, и земля обнажающаяся черна.

я расту из этой весны кособоким снеговиком,

я учусь быть травой и птицей, котенком, листком,

жуком,

я учусь забывать, кем была я, и кем я буду потом.

я хочу быть никем, дождинкой в дожде,

листком на ветру,

я рождаюсь утром, а вечером я умру,

и опять появлюсь поутру,

я хочу не бояться, не думать, не вопрошать,

только чувствовать и дышать.

не задавай вопросов, не бейся в стены, не замирай,

слушай, как стучат дождинки и как грохочет трамвай,

трогай мокрые ветки, и землю, и подоконника край.

стань травой, и землёю, и ароматом цветка.

и душа твоя будет четырёхлетня, улыбчива и легка.

так любовь, очищенная от жажды,

становится полноводна и глубока.

МАРТ 2014 ГОДА

Он не приехал, и в Питер пришла зима.

Снег в середине марта засыпал крыши;

и прошлогодние травы, что выцветше-рыже

в небо смотрели; и замершие дома.

Я по утрам проходила мост над Невой.

Много смотрела на волны. Думалось смутно.

Позже я вспомню – и расскажу кому-то:

эта весна была последней весной.

«Радость моя, не гаснущая во мгле,

неудержимое солнечное сияние,

будь – ибо что есть светлее и постояннее?

Будь – ибо что ещё стоит, чтоб жить на земле?»

Так я молилась о солнце и о тепле

в марте холодном и зимнем последней весны

перед пришествием голода и войны.

А она была лучше всех на свете – златокудра, улыбчива, весела, и её любили коты и дети, даже злые тётки – такой была. Вспоминаю – где-то под сердцем тошно, так тягуче позванивает струна… Не её вина заключалась в том, что не любила меня она. Было тихо в лесу, шершаво и сухо, лунный свет на листья лег, серебря. Я пришёл к кошмарной седой старухе в ночь на первое ноября. Я сказал: бери, что тебе угодно – я хочу, чтоб стала она моей. Остро пахли листья. Во тьме холодной всё мелькали блики теней. Засмеялась старуха, захотелось согреться, за окном закаркало вороньё. И сказала ведьма: «Отдай мне сердце. Дай мне сердце – и ты получишь её». Я её любил, как её любил я: не сказать, не спеть и не позабыть. Если б мне тогда предложили крылья, я б от них отказался, чтоб с нею быть. Выходили из ада черти на выгул, в доме серой пах застоялый дым. Я открыл свои ребра и сердце вынул, и стекала кровь по рукам моим.

И алела нагревшаяся жаровня, и забулькало сердце в котле сильней. Обещала ведьма, что станет ровно через год возлюбленная моей.

Вот и снова конец октября. Осколок

света лунного – дальше тьма.

Поднимаются птицы в деревьях голых.

Наступает чёрный Самайн.

Наступает время, когда из тени поднимаются духи и мертвецы, наступает время страшных свершений, закрываются двери, горят рубцы. Я иду к тебе, я иду, родная, я сейчас иду за тем, что моё, мне уже никогда не увидеть рая, но ведь есть Самайн – и кричит вороньё, возвещая скорую нашу свадьбу, возвещая радость – и я иду, и дойти, дотянуться бы и обнять бы, ну а всё остальное – гори в аду. Никакая дверь не станет преградой. Я люблю тебя. Догорает свеча.

Я иду, родная моя. Ты рада?

Не беги. Не успеешь. Встречай.

Встречай.

Ничего не бойся, мой свет, мой мрак, моя пропасть

бездонная в тишине. Я иду за тобою – да будет так,

распрямляются травы, словно во сне. Я иду

за тобою, сова кричит, пахнет горько полынь,

холодит роса, я – твой меч надёжный и крепкий

щит, ты поверь – случаются чудеса.

Ничего дороже на свете нет твоих ясных глаз, твоих

тёплых рук. Потому иногда отступает смерть, мой

учитель первый и верный друг. Потому зарастает

в боку дыра и из лёгких выходит тина с водой,

потому-то я и встаю с утра там, где ты оставил меня

с бедой. Потому-то я иду за тобой.

Ни коварный враг и ни хищный зверь не взойдут

в эту ночь на твою тропу. Что же ты запираешь

покрепче дверь, что же руки дрожат, лихорадит

пульс? Что с опаской всматриваешься во тьму,