Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 27)

ангел безнадёжности приходит в нужный момент,

неизменно – в нужный момент,

он приходит к тем, кто безнадёжно неизлечим,

открывает окно в больнице, показывает, что почём,

мы кричим, мы всегда кричим

под его ледяным мечом,

корчимся, пока мир не становится неразличим,

потому что жить дальше не видно больше причин.

а потом становится больше не больно,

и голос слышится огневой:

«поднимайся, теперь ты воин господа твоего».

боль моя, свет небесный, пребудь со мной,

проведи меня через ад, пустыню и зной,

ибо их пройдёт, чтобы снова выйти на свет,

только тот, кто точно знает: надежды нет.

твёрже камня его нутро, и к любому бою,

и к любым препятствиям он готов.

да пребудет со мной безнадёжность моя.

и с тобою.

ныне. и присно. и во веки веков.

безымянная радость моя, бесконечный свет,

я пишу, ибо слишком много букв в моей голове.

я не знаю, что есть любовь, кроме бесконечного

разговора,

заполночного спора,

бесконечного диалога, сказки, что сказывается

нескоро,

буквами, словами, касаниями рук и волос.

любовь есть хорал, бесконечен и двуголос.

и сейчас я одна, но я с тобой говорю,

это то, что дарит мне силы пройти по этому январю,

я молюсь деревьям, людям и небесному всевидяще-

му царю,

и я вижу дорогу, она серебряна и лилова.

больше нет у меня ничего, кроме слова.

и любовь моя – это слово,

и слова сплетаются в красную, нервущуюся нить,

выстилающуюся дорогой.

всё, что есть на свете – это повод для диалога,

это повод молча и бесконечно с тобой говорить.

Мне казалось, что мир этот создан из стали,

а я – из ветра, солнца и пыли.

Я всегда хотела, чтобы меня любили,

но они меня распинали.

Я была хорошая дочь и почти жена, но

из меня не выходило хамелеона.

А теперь я лежу на дне океана,

и его вода фиолетова и солёна.

Наверху ветра барашки волн теребят.

Я – моллюск, и спираль моя уходит в себя,

бесконечно свиваясь кольцом, уходит в себя.

Я была Лилит и Снежная Королева,

и со мной ходили в поход и ходили налево,

и меня на коленях просили никуда не деваться,

и впервые убили, когда мне исполнилось двадцать,

я смеялась над миром, а он оставался суров.

Я была человек и женщина, я была молоко и кровь.

А теперь я – моллюск, я – доисторический аммонит,

тот, что память эпох на раковине хранит,

надо мной океан лежит и рыбьи плавают особи.

Надо мною – толща воды,

подо мной – песок и гранит,

Господи, как тихо.

Ты слышишь, как тихо,

Господи?