Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 66)

вызывали машину: «На перекресток Жукова и Киото,

повторяю — Ки-о-то».

Помнишь ли, моя радость

(горло перехватывает, черт возьми),

как мы были с тобою совсем детьми?

Как мы держались за руки, как будто на пороге тропы,

самого большого кругосветного трипа,

кто нас опекал,

кто защищал от ударов судьбы,

от войны, нелюбви и гриппа?

Как мы пили вино на мосту — патрули проходили мимо,

как мы знали, что вечность — для любящих и любимых,

Как поутру, когда уходить на работу,

расцепить не умели объятий.

Да, мы были детьми, а большой и серьезный кто-то

нас берег от компромиссов и дипломатий.

Что теперь, мой свет?

Вентилятор.

Пустая спаленка.

Опадает с нас время, последних надежд лишая.

Обнимаешь меня и шепчешь:

«Маленькая моя, маленькая».

А я выросла — и стою,

неуместная и большая.

Вот сижу, выдыхаю, с трудом держусь за перила, легкие шершавые, изрезанные — как кора. Вспоминаю, сколько их было, сколько любило — каждый мне оставил на память шрам.

Был один — носил на руках, называл меня богом данной, до остановки сердца меня целовал он. Уходила в спешке, едва примотавши раны, словно выбиралась из-под горящих завалов. Уходила, был профиль его мне под сердцем выбит, и свисала кожа и мясо, за спиной взрывался пластид. Только самое страшное, последний удар навылет — это то, что он меня продолжал любить.

Был еще один — этот был второй половиной, был он яблоком с ветки одной со мной. Мы стояли с оружием, наши смыкались спины, он поклялся — мы будем вместе и в жизни иной. Он любил меня — тяжелой своей любовью, той, что танком прокатывается по выгоревшей земле, и глаза его через ночь глядели по-совьи, и блестел кухонный нож на столе.

А вот третий был легким, радостным, теплым, он и жил — как будто шел по канатам, только я ступала по битым стеклам и его боялась увидеть рядом, я его отталкивала подальше, не дохнуть, не тронуть, не заразить, не умела брать его ласку, даже ни о чем не умела просить.

Вот сижу — и воздух в глотку сухую, так с трудом проходит и там дрожит.

Господи, подари мне любовь такую, чтобы от нее не сдыхать, а жить.

Нет, я не знаю, кто ты для меня — иди один, пускай кораблик в воду, пусть будет путь тебе росой и медом, пусть мягко опускается ступня. И я не знаю, кто ты для меня.

Лети, лети, как бабочка на свет, как желтый лист по парковым перилам.

Не то чтоб я тебя когда любила — ты просто будь без горечи и бед. Лети, лети — как бабочка на свет.

А что умею я — идти сквозь лес, по бурелому и по бездорожью. Моя дорога — в голенище ножик, холодный ветер налетает дрожью. На память — на руке болит надрез. Все, что умею я — идти сквозь лес.

Иди, иди. Не знай о темноте, не знай о том, как хочется тепла, когда — кого угодно б обняла. Но есть — один лишь ветер да зола, и песня леса так глуха, хрипла — тут люди, если будут, то не те. Иди, не знай об этой темноте.

И знай: пока тепла моя рука, пока еще я обладаю речью, пока лицо почти что человечье — свети же мне. Свети издалека.

Когда же оступлюсь и захлебнусь, когда прибьюсь к летящей вечно стае — крылатый конь, и черен цвет плаща, и — ты позови меня. И обещаю:

я обернусь.

Я точно обернусь.

Мне было двадцать. Что я знал наверно — мой путь отделен и неповторим, я не искал бордели и таверны, я презирал и смех, и яркий грим. Я не желал еды, питья и самок, пренебрегал словами ворчунов. Я рыцарь. Я искал свой Белый Замок. Единственный на свете Белый Замок, что соткан из мечты и детских снов.

Я точно знал — он есть на этом свете, посколько без него — зачем? Зачем? 3ачем все это — города и дети, и море, и искринка на мече? И я сжимал ладонь себе до хруста, и все сильней натягивал узду. Я знал, что без него на свете пусто. И точно знал, что я его найду.

Мне было двадцать пять. Я шел лесами, продав коня за пригоршню монет, в глазах темнело, ветры выли псами, и тьма нехорошо смотрела вслед. Ложились камни на мою дорогу. Ложились шрамы на мое лицо. И было страшно — но совсем немного: а вдруг сейчас закончусь я — и все?

Я кашлял кровью в темноте под градом, в жару метался на сырой траве. Я верил: Замок есть. И где-то рядом. Еще чуть-чуть дойти — и будет свет, и будет он — высокий и звенящий, уйдет болезнь, уйдет и ночь, и страх. И наступило солнце. И над чащей я видел тень его на небесах.

Мне было тридцать. Я прошел навылет всю Землю, словно хищная стрела. Но замок мой, из снов и света вылит, никто не видел. Тропы да зола. Скрипела кожа моего седла.

На берегу у моря были дети. Играли, пели. Я сошел с коня. И золотом в вечернем теплом свете дорога расстилалась для меня. И посреди игрушек и панамок мальчишка строил башню на песке. И я узнал — то был мой Белый Замок, единственный на свете Белый Замок, тот, что всегда таился вдалеке.

Так остаешься один, затерянный где-то

между песков и солнечности огня.

брат мой,

вокруг меня происходит лето.

Лето вокруг меня.

Так остаешься — до глаз закованный в латы,

твердый и неподвижный, как сталагмит.

Вот я стою на улице с автоматом:

это — война.

Война как способ любить.

брат мой,

мы были из тех, кто всегда играет,

тех, кто даже сквозь ад проходит легко.

Только волчата ведают путь до рая —

прямо, налево, в небесное молоко.

брат мой,

мне кажется, мы с тобой доигрались,

мы говорили — пускай после нас потоп,

что-то уже позади — переход, кризалис,

ливни и