Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 46)

и замок в пыли, и порог в золе,

и на стенах плесень лежит.

соскочить бы с поезда им в степи,

с дикою охотой уйти к луне.

ты не бойся, милый.

не бойся.

спи.

ты не бойся, это не обо мне.

ТЕ, КОГО МЫ РАЗЛЮБИЛИ

Ты встречаешь его по осени, в октябре,

когда изморозь по утрам лежит на коре,

это время — перед морозами, почти уже без травы,

пахнут окраины дымом, и мусор горит в костре.

Вот ты встречаешь его и смотришь —

как не глядят на живых.

Кто-то вместо него смеется его губами, говорит его языком.

Только он тебе незнаком.

…как становятся другими те, кого мы разлюбили,

что у них меняется — запах, движенья или

между настоящим и прошлым ложатся мили.

Только больше его не тронут любовь и страх,

потому что нет его на земле и на небесах.

Возвращайся домой.

Разбей стекло на часах.

Ничего не изменишь и не вернешь к живым,

извините, я обозналась, точка, абзац, печать.

И от этого всего почему-то хочется выть,

но получается только молчать.

СНЕГ

…а мне снилось, что над нашей квартирой нет потолка,

что над нами неспешно плывут тяжелые облака,

как большая и ласковая рука,

и из них просыпается снег,

и ложится прямо на нас, и не тает, и звуков нет

в этой заколдованной белизне.

С последнего этажа, с девятого, выход в небо,

и оно плывет неотвратимо и немо,

больше нет секунд и минут, и время измеряется днями,

месяцами,

годами

мы бледнее становимся, тоньше, взрослее сами.

Снег ложится на нас, на постель, на книжные полки,

белые мерцающие искорки,

тоненькие иголки,

скрадывает звуки, приглушает цвета,

наши кости становятся тоньше, звончей, прозрачнее,

словно сделаны изо льда.

тише, тише,

ничего больше не говори,

снег лежит у нас на глазах, на лицах, на одеялах,

больше нет у нас месяцев, дней и лет,

только снег засыпает кварталы,

и так тихо,

тихо внутри.

КОТ

Если честно, то мерзкий зверь, вот видишь царапины на руке?

Вместо «муррр» говорит «ке-ке-ке»,

оставляет шерсть на полу, на диване, даже, кажется, на потолке.

Такой весь неласковый, даже строгий,

ходит по столу и сует мне в тарелку ноги.

Он мне достался случайно, его хозяин уехал,

а эта сволочь меня невзлюбила сразу:

оставлял на всех вещах моих клочья меха,

не давался в руки, зараза.

«Надо было не брать», — мечтаю теперь с тоской,