Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 47)

ну а нынче не сбагришь — кому он нужен такой.

...Прихожу с работы — бросается в ноги, испуганно смотрит в глаза,

остроухая лобастая голова:

«Ну куда ты опять уходила? Почему мне никто не сказал?

Знаешь, как я переживал?»

Трется, тычется лбом, подставляет погладить спину:

«Ну скажи, пожалуйста,

ты ведь больше меня не покинешь?»

Вот они лежат в темноте, не спят,

Вот проем окна — темно-синий пустой квадрат,

тихо, словно звуки тонут в большой воронке,

словно даже сердце останавливается в груди.

и она уткнулась ему в плечо,

и дышит тихонько,

думает, что надо не разбудить.

В горле все скребет — оно бывает так при простуде,

вот сплошная кругом зима, далеко до лета.

«кем нас подменили, мой хороший,

кто эти люди?

почему они так далеко друг от друга,

на разных концах планеты?

Как просить прощения за эту тоску, за пустоту внутри?

Господи, не бросай,

посмотри на нас, посмотри».

И вжимается в плечо ему, словно в поисках остатков тепла,

замирает земля под тихой снежной порошею.

Он целует ее в макушку

и думает: ну не плачь.

Что ты, моя хорошая.

Я лежу на спине, ты втыкаешь в меня иголки,

время тянется медленно, не кончается долго-долго,

ты втыкаешь их в каждую мышцу, покрываешь ими всю кожу,

и они качаются надо мною незрелой рожью,

как от ветра,

и это совсем не больно,

только дрожь по телу проходит вдоль, но

я готов.

Я лежу на спине, у меня не осталось слов,

я люблю тебя больше, чем есть их в любом из людских языков,

ты втыкаешь иголки — несильно, неглубоко,

и они становятся как антенны, они растут,

поднимаются выше неба за пять минут,

растворяются в космической мгле,

и я вижу все, что есть на земле.

...небеса склоняются, сдавливают, корежат.

Я не чувствую боли, просто кончается кожа.

Ты склоняешься надо мной (я молчу, я не шевелюсь):

«я люблю тебя, милый,

я люблю тебя,

я люблю...»

Нет, я не хотела об этом, но я скажу,

знаешь, как это — дыра в груди, свистящая на ходу,

знаешь, как это — вдруг поскользнуться на льду,

и протянуть за помощью руку, и она в пустоту

проваливается, в ледяную черную жуть?

Знаешь, как это — обернуться, и увидеть, что ты одна?

Как ребенок в супермаркете, которого бросила мать,

как выходишь покурить и отстаешь от поезда на

затерянной станции,

знаешь ли ты,

каково это понимать?

Нет, не будем об этом, не надо, я не о том,

лучше — как мы смеемся, сидим на кухне втроем

с серым, не очень гладящимся котом,

как идем по осени, и рука в руке,