Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 42)

Надкусил.

Увидел, как окна глядят раскосо,

как качается в луже прошлогодний листок-кораблик.

Как растет трава понемногу в асфальтовых щелях, как сияет небо из расплавленного металла. А она сидела — и вдруг исчезла. Да и песенка доиграла.

...У него с тех пор зренье острое, что у птицы, прибывает силы ночами весенними. Только все, говорят, на месте ему не сидится, что ни год, то меняет дома и семьи. Говорят, что сейчас он где-то под Новосибом, собирается автостопом рвануть весной.

Он выходит перед рассветом. Во мраке синем

все пытается увидеть он путь домой.

ГОРОДСКИЕ ЛЕГЕНДЫ-2

Темна вода в мерцающих озерах, все холоднее, все красней рябина. Автомобилей утихает шорох, мир замирает перед ночью длинной. И кто-то топчет новые дороги, и где-то лунный свет дрожит в колодце. Черты деревьев вытянуты, строги, и в них далекий шелест отдается.

Послушай этот голос — не отсюда, прижмись к стволу холодному щекой. Есть то, что никогда твоим не будет, ну не сумеет просто даться людям: такой нездешний, призрачный покой. Но ты послушай: ты его услышишь: вот после солнца отдыхают крыши, вот оживают петли у окон.

Но главное — прислушайся, чуть дальше. Дрожит асфальт, и тихо шепчет даже; и редкие травинки шелестят. И налились прожилки у листа.

Но ты прижмись к коре. Еще послушай. И ты услышишь: где-то нити рвут. Услышишь, как все глуше,

глуше,

глуше

как яблоки срываются в траву.

И катится такое золотое, такое наливное — по пути. И кто пойдет — тому не знать покоя, тому за ними без конца идти. Ночное небо в серебре озябло, и впереди подъем, пока пологий…

А чтоб тебе не знать волшебных яблок.

А чтоб тебе не знать такой дороги.

И так зовут, зовут ночные птицы, дрожит в тумане новая дорога. А ты зажмурь глаза — и прояснится, и ты увидишь: кто-то у порога. Стоит, и теплый домик позади. И голос в спину — верящий и робкий.

Но убегает яблоко по тропке.

По самому по новому пути.

ОТМЕЧЕННЫЕ ВОКЗАЛОМ

Это бывает нечасто: в десятке лет,

может, всего-то один такой раз случится.

Вот на вокзале ребенок — как в Новый свет

входит, смотря изумленно в чужие лица.

Тут как будто включается далекий прожектор:

вокзал выбирает жертву,

склоняется, обнимает, ставит печать

где-нибудь у плеча.

Она ложится незаметной родинкой или шрамом,

мечутся под потолком механические голоса,

словно пойманные воробьи;

по экранам

проходит рябь — словно устали глаза,

словно моргнул вокзал.

Значит — избранный, и ни синей, ни красной таблетки,

не пройдет и десятка (ну, может, полутора) лет, как

станет вокзал для него — и отец, и мать,

единственная константа на белом свете,

сколько вокзалов — первый, второй, и третий,

дальше не сосчитать.

Значит, он будет мотаться по съемным метрам.

впискам, квартирам, комнатам, уголкам,

и возвращаться к вокзалам, где пахнет ветром,

пивом,

бомжами

и там —

выстаивать очередь, брать наугад билет

и уезжать то на день, то на десять лет.

Может, ему бы хотелось, чтоб дом на свете,

чтоб не на время, а даже совсем навеки,

светлый и теплый, пахнущий пирогами,

чтоб рано утром дети бежали к маме —

пообниматься, уткнуться в теплый живот,

чтоб во дворе — абрикосы. И пес живет.

Чтобы не пахло пылью, чтобы обои поклеить,

чтобы летом — прохладней, зимой — теплее.

...Настоящее одиночество — только здесь,

среди бомжей и проезжих,

воспоминаний,

баулов несвежих...

Вот он сидит в зале бесплодного ожидания,

снова пригнало заранее.

Всех-то вещей — сумка и два рюкзака,