Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 27)
зеленоватый свет на неспящем вокзале,
эта ночь для нас, и все ясно, и скоро дом,
а теперь внезапно вдыхается вот с трудом
и болит почему-то слева,
где зашивали.
дотяни, говорят тебе, дотяни,
хоть бы память — но сохрани,
и каким бы ни был твой оголтелый век, —
ты выходишь в ночь,
над тобою горят огни,
тысячи огней отражает снег.
В семь пятнадцать он звонит ей: мол, уходи. Сердце словно отделяется
от груди, а трамвай ее грохочет, красен, сердит, темнота в окошки его
глядит. Она говорит: куда же мне уходить?
До чего же, думает, осень светла — выскоблена добела.
В восемь тридцать она звонит ему от метро, ветер царапает выжженное
нутро. Она вся такая звенящая — только тронь.
И он говорит: я пытался жить — по тебе, с улыбкой смотреть вперед,
этим птицам толстым булки крошить и загадывать желания на Новый
Год. Ведь такому, как я, не место с тобой. Я, говорит, злой.
Подступает к их голосам зима, омертвелой стоит стеной.
Не умею ломать себя, лучше — сам, все наладится, не робей (не умею
верить твоим небесам, не умею любить людей...)
У судьбы в руках мелькают блестящие спицы,
и от блеска небо безвыходней и бездонней..
В десять вечера им еще некуда расходиться,
и она до дрожи сжимает его ладони.
ты не молчи ты главное говори
знаешь они соскучились по тебе
свечками загораются снегири
на белизне опускающихся небес
просто побудь когда наступает ночь
с этими одинокими на земле
знаешь как горько в третьем часу одной
дым сигаретный едок и горек хлеб
если ты не умеешь ходить по воде
воду в вино и лечить телесную боль
дай им хотя бы тихий морозный день
дай им хотя бы знать, что они с тобой
если вся эта мутно-серая взвесь
если этот ребристый колючий лед
дай им хотя бы веру что кто-то есть
кто их всегда прощает и где-то ждет
Месяц — май, и листья клейко лоснятся, золотою нитью солнце к небу пришей. Я воюю против чудовищ — тех, которые снятся, тех, которые живут у тебя в душе.
У тебя есть, конечно, отличный мир, на ветру облака веснятся.
И чудовища снятся.
Месяц май, мне от роду двадцать.
Золоченый утренний миг.
Хлопает дверями балконными, долети, поднимись, дотянись. Это страшно — с чужими драконами. Никакой, понимаешь, брони. По-весеннему голые плечи, городская лежит тропа. Только шпагу держи покрепче, если некуда отступать.
Это как от пламени жидкого отмывать свое счастье куцее. Только, понимаешь, держи его и целуй в ключицу, прикусывая.
Месяц май, мне от роду двадцать, золотое утро, две чашки кофе, на стене твоя тень — горбоносый профиль. Я — уже могу ничего не бояться.
...Будет — май. Ударит дождем по кленам.
С головы до ног обрызгает новым миром.
И взлетают два золотых дракона.
Дай-то бог.
И ветер такой зеленый.
Дай-то бог, мой милый.
Вечер такой прозрачный,
со вкусом винным,
первый весенний вечер неизъяснимый.
Я не знаю, творим ли мы будущее
или просто видим,
когда сочиняем первые строки
своим любимым.
Впрочем, так и получается — сочинять губами разбитыми,