Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 21)
я,
выдохнув,
делаю
шаг
вперед.
Дороги — прожиты. Проеханы да просвищены. А был вокзал. Нездоровый и желтый свет. Ты бросил тогда монетку какому-то нищему, ты дал мне какой-то умный тогда совет.
Наверное, быть счастливой. Тогда — справляюсь. Ты не поверишь, но нынче все хорошо. Бежала ведь, как с ухом пробитым заяц, отходила лесами, отстреливаясь, отбиваясь, но все отлично теперь. И поезд прошел.
Прошел по сердцу, и горлу, и нервным пальцам — чтоб не стучали морзянку тебе в окно. По позвоночнику — чтоб не встать и не оступаться, по ребрам — вот интересно бы разобраться, кто б вышел из моего ребра да со мной?
Ладони теплые, чай травяной заварен, и есть работа, и даже любимый есть. А ты не знай, какие приходят твари с ночным затишьем, запахом черной гари — как будто чья-то чужая худая весть. Они мне лгут, что ты там не так уж счастлив, что ты болеешь или там одинок. И плаваю в вязком сне, словно килька в масле. И хочется побежать, да не чую ног.
Дороги прожиты. Автостопом, товарняками — проеханы. И обратно — избави бог. Я собираю мины, а также камни. Ты — как угодно, но точно не одинок.
А год прошел, как этот поезд проклятый — с разбойничьим посвистом, высвистом, ветерком.
И я свободна, развернута и разъята.
И ты со мной практически не знаком.
Ты знаешь — они иногда приходят ночами, печальные, желтоглазые и чумные, они не шумят паркетом или ключами, они всегда бесплотны, всегда случайны, и, разумеется, грустные и немые.
Они не то чтобы призраки чьих-то мертвых, но редко носят тело, чтоб не мешало. И чтобы их выгнать — надо так мало, мало: вот спит твоя женщина теплая под одеялом, коснись ее локтя — и призраки сгинут к черту.
Они иногда обживаются в этом мире, готовят кофе, гуляют по воскресеньям. Они забывают, кто они — все четыре открыты им стороны света утром весенним. И если приходят — то редко и ненадолго. Почти во сне. Вот так посидит, не плача, а после бредет, и бредет, и бредет без толку, и всем-то приносит обиду и неудачу.
Готовлю кофе. Кутаюсь в одеяло. Пишу диплом и недавно покрасилась в рыжий. Однажды приходит ночь, говоря — иди же. И я иду — все тише, и тише, и тише, и сбрасываю тело, чтоб не мешало.
И в комнате, где ни разу и не бывала,
Смотрю на тебя с порога.
Ну не будить же.
Ну вот так и заканчиваются стрельба, беготня и спешка,
и река оседает камнями на берегах.
Стряхиваешь пепел. В балконную дверь кафешки
входит июнь на тонких дрожащих ногах,
одуванчиковых ногах.
Проходит легкий сквозняк. Сидишь, перелистывая
какую-то газету. Докуриваешь. Тишина.
Остается дождаться поезда. Остается выстоять.
У тебя в запасе остается несколько выстрелов
и вот это вот в телефоне «ты мне нужна».
У тебя остаются в заплечной сумке билеты.
Возвращаться не придется — в мире достаточно света.
А по земле, обратите внимание, проходит лето,
проносит мороженое на палочке.
И ты идешь на вокзал, хватая губами ветер,
чтобы сойти на неведомом полустаночке.
БАЛЛАДА ЧЕТЫРЕХ СТОРОН
И тогда он пошел на юг, и он шел семь дней,
пересохший воздух трескался от жары,
и земля в морщинах, и небо горело над ней,
и барханами длинными весь горизонт изрыт.
Он спросил у юга, где в этом мире Бог,
он просил отпустить его в зодиакальный круг,
мол, он слаб и устал, а на свете столько дорог,
он молился, колен не склонив, не сложивши рук,
только дюны песка расстилались на мили вокруг,
и тогда он пошел и навеки покинул юг.
Он пошел на восток. Он шел четырнадцать дней,
то пешком, то верхом, то забившись в вонючий трюм,
на востоке реки раздумчивей и синей,
небосвод спокоен, всевидящ, почти угрюм.
Он спросил у востока, есть ли на свете зло
(и добро), он на берег моря, зажмурясь, лег.
На востоке так тихо — слыхать, как идет весло
у далекой рыбацкой лодки; молчал восток.
Он сказал кому-то — ну что же ты, добрый бог,
он привстал, и пошел, и навеки покинул восток.
Он, конечно, пошел на запад. И долго шел —
он протер сандалии, дальше шел босиком.
Запад вычерчен словно отточенным карандашом,
колокольный звон, и в горле усталый ком.
Там, на западе, можно смешаться с большой толпой