Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 20)
и на прощанье зеркалу кивни.
Пускай и утро, солнечная явь,
и в мире света хоть греби лопатой,
но ты выходишь зажигать огни.
В десять утра лирик А. на скамейке парка весеннего
допивает вчерашнюю бутылку полусухого,
щурится непроспанно и очково.
В лирике А. есть что-то от С. Есенина,
но больше — от Н. Рубцова.
Лирик А. не ночует дома: попробуй, день-ка
дома себя: не любят двери, не любит стол его,
не любит каждый шкаф его несчастную голову.
Лирик А. метафизически размышляет, откуда берутся деньги,
и хватит ли их сегодня на пачку ментоловых.
Ему достаточно такого почти веселого
существования полунищего.
И в этот момент лирика А. накрывает,
он моргает и щурится, не узнавая,
в двух шагах стоит (и улыбка такая живая)
его двойник,
и смеется все, и кивает,
только лирик А. потерял очки,
а этот в них еще.
Лирик А. думает: к черту такие приходы.
Светит солнышко, дворники весело шаркают метлами.
Двойнику нет дела до лирика А. с его мотлохом
нерешенных проблем: у него природа, погода,
он такой молодой, распатланный,
словно над ним совсем не проходят годы.
Вот теперь непременно что-то должно случиться.
В парке оглушительно чисто.
Солнце лирика в щеку тепло и щекотно лижет,
в окнах напротив лучится.
Лирик А. встает и подходит ближе,
и видит: не он.
В голове постепенно стихает тяжелый звон.
Лирик А. садится обратно,
думает: вот сумело же приключиться.
И молчит.
И солнце со всех сторон.
Ну вот так и сиди посреди дорог,
облаков и весенних рек.
Ни БГ, ни Морриконе, ни даже Бог
не придумали к этому саундтрек.
А вокруг торопятся и спешат,
узкоджинсые и заклепанные спешат,
тонкие и юбочные спешат,
вечер их путями прошит.
Ну вот так и сиди, расстегнут, разжат.
Облака волоски тебе ворошат,
шелестят машины, как сто мышат,
и гитара в руках дрожит.
Ну вот так и сиди посреди дорог,
эта площадь большая, как
все пути на свете. Не чуешь ног,
подставляешь солнышку теплый бок,
бутербродами кормишь собак.
И вот так: с запрокинутой головой,
если саундтрек — то, конечно, твой,
и не назван еще никак.
И надо, конечно, страдать и каяться, готовиться к войнам и рыть траншеи. Но у него чуть прохладные пальцы и теплые волосы сзади на шее. И мне бы тут думать, а как все сложится, и мне бы просчитывать все расклады — я строю ему забавные рожицы, и он позвонит мне, а я и рада.
И мне бы писать такое пророческое, чтоб хоть на месяц предречь судьбу — но здесь только ветер каждою строчкою, и смех, и тонкая кожа на лбу. Когда сползала внизу по стеночке, схватили за шиворот, выгнали тьму — ну вот и радуйся беззастенчиво, в плечо нашептывая ему.
А с ним мне даже хочется выше стать, такой уверенной, штурмовой — но можно только погладить, вышептать, все будет солнечно, милый мой. Все будет-будет, из песен соткано, весенний ветер свистит в ушах — и лес, и тонкий закат над высотками, прикосновения не дыша.
И ты — волшебник, ты мир построил, теперь смотри же, как он живет.
И, как на площади перед строем,