Анна Дельман – Сотканы из лунного света (страница 6)

— Я хотела предложить чай, — сказала она, меняя тему. — На крыше. Вечер обещает быть ясным, а там у меня что-то вроде... наблюдательного пункта.

— На крыше? — Максим приподнял бровь.

— Да. Это одна из причин, почему я выбрала эту мастерскую. У неё есть выход на крышу. И вид — до самой Невской губы в хорошую погоду.

Он помедлил секунду, потом кивнул.

— Чай — это хорошо.

На крышу вела узкая винтовая лестница, спрятанная за дверью в дальнем углу мастерской. Алиса шла первой, держа в одной руке поднос с двумя кружками и заварочным чайником, а в другой — старый бабушкин палантин, который она накинула на плечи. Максим поднимался следом, и она спиной чувствовала его взгляд — оценивающий, но уже не враждебный, скорее изучающий.

Крыша оказалась плоской, с небольшим парапетом, вдоль которого Алиса расставила несколько глиняных горшков с мятой и мелиссой. В углу притулились два раскладных стула и низкий столик из корабельной доски — почерневшей, иссечённой непогодой, но крепкой. Над головой небо уже начало гаснуть: солнце село, облака окрасились в сиреневые и пепельные тона, и на востоке, над трубами и шпилями, проступила бледная точка — Юпитер, кажется, или Сатурн. Алиса в астрономии была слаба.

Зато Максим, едва ступив на крышу, немедленно задрал голову и замер, как охотничья собака, почуявшая дичь.

— Юпитер, — сказал он удовлетворённо. — И, кажется, Вега уже видна. У вас тут отличное небо для города. Мало засветки.

— Это потому, что район старый, фонарей немного, — объяснила Алиса, расставляя кружки. — И мастерская на крыше, выше деревьев. Бабушка специально выбирала это место. Говорила: «Ткачихе нужен свет. А лунной ткачихе — луна».

— Ваша бабушка явно была незаурядным человеком.

— Она была... — Алиса помедлила, наливая чай, — всем.

Они сели. Максим — на раскладной стул, который скрипнул под его весом, но выдержал. Алиса — на второй, подобрав под себя ноги и кутаясь в палантин. Вечерний воздух был прохладен, но не холоден — та особая июньская свежесть, которая бодрит, не заставляя дрожать. С улицы доносился приглушённый шум города: далёкие трамваи, чей-то смех, музыка из открытого окна. И над всем этим медленно, величественно разгорался небесный купол.

— Расскажите мне про неё, — попросил Максим, беря кружку. — Про бабушку.

Алиса помолчала. Она не была уверена, что готова говорить о бабушке с человеком, который ещё неделю назад назвал бы её верования «мистическим дилетантством». Но в его голосе сейчас не было насмешки — был только интерес. Тот самый цепкий, живой интерес, который она уже видела у микроскопа.

— Её звали Вера, — начала она. — Вера Петровна Градова. Она родилась в 1939-м, пережила блокаду — совсем маленькой, но помнила вкус столярного клея. Её мать, моя прабабушка, была ткачихой на фабрике «Красная нить». А бабушка уже училась в Мухинском училище, на текстильном отделении. И именно там она начала... верить.

— Во что?

— В то, что луна влияет на нить. Не просто на цвет — на всё. На то, как нить ложится в узор. На то, как она держит свет. На то, как ткань «дышит» — да, она говорила именно так: «ткань дышит». Она вела дневники, где записывала, в какую фазу луны какую работу делала. И к концу жизни у неё собралась целая система. В новолуние — начинать основу. В первую четверть — ткать узор. В полнолуние — выбеливать нити или работать с серебром. На убывающей луне — исправлять ошибки.

— И что, работало? — Максим хмыкнул, но не язвительно, а скорее задумчиво.

— Я не знаю, работала ли система, или бабушка просто была гениальной ткачихой, — честно сказала Алиса. — Но факт остаётся фактом: её работы до сих пор выглядят так, будто их соткали вчера. А мои, — она кивнула в сторону мастерской, — даже с химическими красителями, даже с современными фиксажами, иногда выцветают. Кроме тех, что я делаю по её методу.

— Лунный шёлк.

— Да. Лунный шёлк. — Она отпила чай и посмотрела на небо. Там, над крышами, уже проступили первые звёзды, и тонкий серп молодого месяца висел над трубой котельной, чуть наклонившись, как серебряная лодочка. — Бабушка говорила, что лунный свет — это не просто свет. Это... как бы объяснить... нить, которая связывает все предметы. Как паутина. И ткач, работая при луне, вплетает в ткань не просто цвет и фактуру, а саму связь между вещами.

— С точки зрения физики, — начал Максим, но осёкся. — Нет, простите. Я не буду. Я просто слушаю.

Алиса удивлённо посмотрела на него. Он действительно слушал — не готовил в голове возражение, не прокручивал в уме контраргументы, а просто слушал, обхватив кружку ладонями.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что не стали спорить. Я устала защищаться.

Максим отвёл взгляд. Сделал глоток чая. Потом сказал — медленно, будто взвешивая каждое слово:

— Я не собираюсь спорить с верой. С фактами — да. С ошибками — да. Но вера — это не ошибка. Это... другая категория.

— Вы верите в нейроны, — напомнила она, и он коротко усмехнулся.

— Нейроны — это не вера. Это подтверждённые данные.

— А любовь? — Алиса сама не знала, почему спросила это именно сейчас, именно здесь, на крыше, под звёздами. Может быть, во всём был виноват чай. Может быть — тишина. А может — этот странный, непривычный Максим, который сейчас сидел рядом, расслабленный, без своего обычного панциря, и смотрел на небо.

— Любовь, — повторил он. — Вы хотите спросить, верю ли я в любовь?

— Да.

— С научной точки зрения любовь — это сложный нейрохимический процесс, включающий дофамин, серотонин и окситоцин. — Он говорил ровно, как на лекции, но в голосе звучала какая-то скрытая, тщательно подавляемая горечь. — Это факт. Но факт ничего не объясняет. Он просто говорит: «происходит то-то и то-то». А почему это происходит с конкретным человеком, в конкретный момент, почему этот запах, этот взгляд, этот голос — почему они запускают всю эту химию?.. Наука ответа не даёт.

— Может быть, это и есть магия? — тихо сказала Алиса.

— Может быть.

Повисла пауза. Долгая, но не неловкая — скорее задумчивая. Ветер принёс откуда-то запах цветущей липы. Алиса поёжилась под палантином, и Максим, заметив это, стянул с себя пиджак и протянул ей.

— Не надо, — запротестовала она.

— Надо. Вы дрожите. А я к холоду привычный — ночные наблюдения.

Она накинула пиджак поверх палантина. От него пахло чем-то неуловимым — не одеколоном, не табаком, а чем-то сухим, тёплым, может быть, нагретой электроникой или пылью библиотек. Странный, но приятный запах.

— Расскажите о себе, — попросила она. — О вашем деде. Вы сказали, портфель деда. Он ведь тоже астроном?

— Дед? — Максим помрачнел. — Да, астроном. Работал здесь, в Пулково, с пятьдесят пятого по шестьдесят девятый. Потом ушёл — не по своей воле. Какая-то тёмная история с доносом, с обвинением в мистицизме. Я никогда не знал подробностей. Отец не рассказывал, а когда я вырос, спрашивать было уже некого.

— В мистицизме? — переспросила Алиса, и сердце у неё снова дрогнуло.

— Да. Представляете — астронома обвинили в мистицизме. Смешно. — Он горько усмехнулся. — Дед был блестящим учёным, но, говорят, увлекался чем-то таким... непрофильным. Луна и мифы, луна и фольклор, луна и текстиль — не знаю точно. Отец эту тему не поднимал. А меня в детстве интересовало только звёздное небо, а не семейные скелеты.

— Луна и текстиль, — повторила Алиса одними губами. Теперь сомнений почти не оставалось. К.М. из бабушкиного дневника и Константин Максимович Ершов — один человек. Дед Максима. Астроном, который любил её бабушку Веру. Который приносил ей осколок метеорита. Который, возможно, работал с ней над каким-то проектом — и был наказан за это.

Она почувствовала, как земля слегка уходит из-под ног. Это было слишком. Слишком много совпадений. И слишком рано, чтобы рассказывать Максиму о дневнике. Во-первых, он может не поверить. Во-вторых, она сама ещё не разобралась в своих чувствах по этому поводу. В-третьих... если это правда, то их встреча — не случайность. И эта мысль пугала её больше всего.

— Алиса? — Максим, заметив её молчание, наклонился. — Что-то не так?

— Нет, — она тряхнула головой, отгоняя мысли. — Просто задумалась. Знаете, иногда кажется, что нити судьбы действительно существуют. И они переплетаются так странно, что...

Она не договорила. Потому что в этот момент в тишине раздалась трель.

Соловей.

Он пел где-то совсем близко — может быть, в палисаднике соседнего дома или в ветвях старой липы, нависавшей над крышей. Его трель была чистой, хрустальной, переливчатой — той самой, которую в городе услышишь нечасто. Алиса замерла с кружкой в руке. Максим поднял голову, вслушиваясь.

Они сидели так несколько долгих мгновений — не шевелясь, не говоря ни слова, пока соловей выводил свою сложную, многоколенную песню. И когда он умолк — так же внезапно, как начал, — тишина показалась не пустой, а наполненной. Как будто песня всё ещё звенела в воздухе, только теперь — внутри них.

Алиса повернулась к Максиму. Он смотрел на неё. И в его взгляде — в этих тёмных, почти чёрных глазах — больше не было ни скепсиса, ни настороженности, ни той вечной готовности к спору. В них было что-то другое. Что-то, что она не могла — или боялась — назвать.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

— За что?

— За это. — Он обвёл рукой крышу, небо, луну, её саму. — За всё. Я не помню, когда в последний раз сидел и просто... слушал. Без цели. Без задачи. Без необходимости что-то анализировать.