Анна Дельман – Сотканы из лунного света (страница 5)

Поэтому в среду с самого утра Алиса занялась тем, чем всегда занималась в минуты сильного волнения: уборкой. Не той поверхностной, которую делают перед приходом гостей, — а глубинной, почти ритуальной. Она перебрала мотки, разложила их по цветам и фактурам, протёрла пыль с книжных полок, вымела невидимые нитки из щелей старого паркета, даже помыла окна — впервые с прошлой осени. К пяти часам мастерская сияла чистотой, а сама Алиса сидела на подоконнике, пила уже третью за день кружку мятного чая и пыталась убедить себя, что она не волнуется.

Не помогало.

Ровно в шесть в дверь постучали. Не позвонили в домофон — он, видимо, проскользнул за кем-то из жильцов, — а именно постучали: три коротких, чётких удара костяшками пальцев. Алиса открыла и увидела его на пороге — без планшета, но с небольшим кожаным портфелем в руке. Одет, как и в прошлый раз, в тёмное, но сегодня к водолазке добавился лёгкий пиджак, чуть помятый на локтях.

— Здравствуйте, — сказал он, шагнув через порог. — Я не опоздал?

— Вы всегда приходите минута в минуту?

— Привычка. Астрономические наблюдения не терпят опозданий. Если пропустил фазу — всё, жди месяц.

— Тогда проходите, — она отступила в сторону, освобождая проход. — Добро пожаловать в «Лунный шёлк».

Максим вошёл и остановился. Алиса видела, как его взгляд медленно обводит пространство: высокий, скошенный потолок мансарды с потемневшими от времени балками, огромное окно во всю стену, выходящее на запад, где сейчас, в предвечерний час, клубились сизые облака, подсвеченные заходящим солнцем. Вдоль стен — стеллажи с мотками пряжи, похожие на гигантские соты. В центре, на деревянном помосте, — большой ткацкий станок: старинный, с вытертыми до блеска рукоятками, с натянутой основой из серебристо-серого шёлка. Рядом — стол поменьше, с настольным станочком для миниатюр. У окна — рабочее кресло, обтянутое выцветшим гобеленовым полотном, и низкий столик, на котором сейчас громоздились альбомы и коробки с бисером.

— Сколько лет этому станку? — спросил он наконец.

— Большому — около ста десяти. Его ещё прабабушка выписывала из Германии перед Первой мировой. А малый — бабушкин, ему около семидесяти.

— И он до сих пор работает?

— А вы думали, я тут исключительно для антуража сижу? — Алиса усмехнулась, подходя к большому станку и кладя ладонь на вытертое дерево. — Это мой главный инструмент. Хотите посмотреть, как он устроен?

Максим кивнул, и она впервые увидела в его взгляде не скепсис, а нечто иное — то особое, цепкое внимание, с которым профессионал разглядывает незнакомый, но потенциально интересный механизм. Он подошёл ближе, и Алиса начала объяснять — может быть, чуть более подробно, чем требовалось, но ей было важно, чтобы он понял.

— Вот это — основа. Вертикальные нити, натянутые на раму. Их триста двадцать. Вот это — ремизки, они поднимают и опускают группы нитей, создавая зев. Челнок проходит сквозь зев и прокладывает уток. Потом я прибиваю нить бердом — вот этой гребёнкой. И так — ряд за рядом, час за часом. Большой гобелен размера, который хочет Вера Игнатьевна, — это примерно месяц работы, если ткать по десять часов в день.

— Месяц? — он не скрывал удивления. — Это же... как миниатюра на гобелене Байё. Я думал, сейчас всё делают машины.

— Машины делают ткани. А гобелен, — она коснулась натянутой основы, — это не ткань. Это живопись нитью. Машина не может передать дрожание руки, непреднамеренный узелок, изменение натяжения, которое рождает фактуру. Вот, смотрите.

Она подвела его к стене, где висели две её работы — законченные панно небольшого формата. Одно изображало грозовое небо над Невой, второе — ночной лес с просветом лунного света между стволами.

— Видите разницу между гладким участком и вот этим? — она указала на неровную, чуть вздувшуюся нить в центре лунного пятна. — Это брак. Я случайно натянула уток сильнее, чем нужно. Но когда я увидела результат, я поняла, что именно эта неровность создаёт объём. Свет стал живым. Машина так не сделает — она запрограммирована на идеальную равномерность.

Максим молчал, разглядывая гобелен. Потом протянул руку и — неожиданно для неё и, кажется, для самого себя — коснулся ткани кончиками пальцев. Провёл по шероховатой нити, по гладкому шёлку рядом, по тому месту, где свет переходил в тень.

— Вы это чувствуете? — спросила Алиса тихо.

— Что именно?

— Разницу. Гладкий шёлк — холодный. А этот, с ворсом, — теплее. Хотя они в одной комнате, при одной температуре.

— Этого не может быть, — машинально ответил он, но пальцы не отдёрнул. — Теплопроводность шёлка не зависит от фактуры.

— Зависит от восприятия. — Она улыбнулась. — Вы, как учёный, должны знать, что человеческая рука различает разницу в текстуре на микронном уровне. И мозг интерпретирует шероховатость как «тепло». Это нейроны, Максим Андреевич. Те самые, в которые вы верите.

Он поднял на неё глаза, и в них на секунду мелькнуло что-то почти весёлое — тень той самой улыбки, которую она уже видела возле галереи.

— Один-ноль в вашу пользу, — сказал он, убирая руку.

После этого они переместились к стеллажу с материалами. Алиса показывала ему мотки — один за другим, как фокусник показывает карты. Шёлк-сырец, ещё не обработанный, жёсткий и блестящий, как рыбья чешуя. Шерсть тонкорунная, крашенная луковой шелухой в тёплый золотистый. Лён, выбеленный на солнце и росе, — «это для летних ночей, видите, какой холодный оттенок?». Хлопок, окрашенный индиго, глубокий, почти чёрный, с синим отливом. И, наконец, самое драгоценное: шёлк, выбеленный исключительно лунным светом.

— Вот, — сказала она, протягивая ему небольшой моток. Нить была не чисто-белая, а скорее серебристо-серая, с едва уловимым перламутровым свечением. — Это то, что я использую для лунных дорожек.

— Выбелен лунным светом, — повторил Максим, беря моток и поднося его к свету. — Простите, но с точки зрения физики это звучит как...

— Как мистическое дилетантство, я помню. — Алиса скрестила руки на груди. — Поэтому я предлагаю вам проверить. У меня есть микроскоп.

Она подвела его к рабочему столу, где рядом с коробками бисера стоял старый, но добротный «ЛОМО» — биологический микроскоп, который бабушка когда-то купила для анализа нитей. Алиса вынула из мотка одиночную нить лунного шёлка, аккуратно зажала её между двух лабораторных стёкол и протянула Максиму.

— Прошу. Увеличение четыреста крат. Сравните с обычным шёлком — вон тот, белый, из коробки, — это фабричный, отбеленный перекисью водорода.

Максим взял препарат с таким выражением лица, с каким ребёнок берёт незнакомую, но многообещающую игрушку. Склонился над окуляром, покрутил ручку фокусировки. Прошло полминуты. Потом минута. Потом он выпрямился, взял второй препарат — с фабричным шёлком, — снова склонился над микроскопом.

— Ничего себе, — пробормотал он.

— Что?

— Поверхность. — Он поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Алиса раньше видела только у коллег-реставраторов при обнаружении редкого пигмента. — У фабричного шёлка поверхность покрыта микротрещинами. Это результат химического отбеливания — перекись разрушает белковые цепочки, делает волокно хрупким. А у вашего... у лунного... никаких трещин. Вообще. Гладкость, как у синтетики, но структура натуральная. Этого не может быть.

— Однако есть.

— Чем вы это объясняете?

— Я не объясняю, — Алиса пожала плечами. — Я просто знаю, как это делается. Нить натягивается на раму и выставляется на крышу в полнолуние. На три ночи. Потом переворачивается — и ещё на три ночи. И всё.

— Этого недостаточно, чтобы отбелить шёлк. Лунный свет — это отражённый солнечный свет, в нём нет ультрафиолета, способного разрушать пигменты.

— Значит, дело не в ультрафиолете.

— А в чём? В магии?

— Может быть. — Она встретила его взгляд прямо. — А может быть, в чём-то, что наука ещё не научилась измерять.

Максим медленно выпрямился. Посмотрел на микроскоп, потом на неё, потом снова на моток в своей руке. Алиса видела, как в нём борются двое: один — скептик, готовый уже произнести очередное «этого не может быть», и другой — учёный, который только что увидел аномалию и теперь не может о ней не думать.

— Вы позволите мне взять образец? — спросил он наконец. — На анализ. Спектрография, электронная микроскопия — у нас в лаборатории есть оборудование поточнее.

— Берите. Только верните потом. Эта нить дорогая. Не в денежном смысле — в другом.

— В каком?

— Она ткётся только при свете полной луны. Таких ночей в году двенадцать. Если испортить моток — нового придётся ждать месяц. Или год, если лето облачное.

Максим аккуратно, почти благоговейно смотал несколько сантиметров нити в отдельный пакетик, который достал из портфеля. Алиса заметила, что портфель у него старый, кожаный, с монограммой «К.М.» на застёжке.

— Это вашего деда? — спросила она, указывая на инициалы.

—Да. — Он быстро, почти резко захлопнул портфель. — Константин Максимович Ершов. Тоже астроном. Работал здесь, в Пулково, в пятидесятых-шестидесятых.

Алиса замерла. Сердце пропустило удар.

— Константин Максимович... — повторила она. — К.М.

— Да. А что?

— Нет, ничего. — Она отвернулась, делая вид, что поправляет мотки на полке. В голове пронеслось: «К.М. принёс мне осколок метеорита...» Совпадение или нет? Инициалы и место работы совпадают. Но фамилия... Ершов — достаточно распространённая. И потом, бабушка никогда не упоминала фамилии «Ершов» в дневниках — только инициалы. Алиса решила пока не поднимать эту тему. Слишком рано. Слишком странно.