Анна Дельман – Сотканы из лунного света (страница 7)
— Это и есть жизнь, Максим Андреевич. — Она впервые назвала его по имени-отчеству, и ей показалось, что эти слова звучат тепло, даже интимно. — Не анализ. А просто... бытие.
— Научите? — спросил он, и это прозвучало наполовину в шутку, наполовину — очень, очень серьёзно.
— Ткать или жить?
— И тому, и другому.
Алиса улыбнулась. Искра, пробежавшая между ними в этот момент, была не физической — никакого электрического разряда, — но она была реальной. Как та самая аномальная гладкость лунного шёлка под микроскопом. Как трель соловья, которая ещё звенела в ушах. Как свет молодого месяца, серебривший края облаков.
— Тогда вам придётся приходить сюда чаще, — сказала она. — Проект — это одно. А научиться жить — это дольше.
— Я не тороплюсь, — ответил он. — Я астроном. Я привык ждать. Иногда годами.
И в этой фразе ей почудился двойной смысл, но она не стала его расшифровывать. Просто сидела, пила остывший чай и смотрела, как над Петербургом разгорается ночь — белая, прозрачная, с единственной звездой (Юпитер? Вега?) и тонким серпом луны.
А пиджак Максима всё ещё лежал на её плечах, и она не спешила его возвращать.
Они спустились с крыши около полуночи. В мастерской было темно, только лунный свет — уже не серп, а лёгкое свечение за облаками — пробивался сквозь огромное окно, рисуя на полу бледные прямоугольники.
Максим задержался у порога, явно не решаясь уходить.
— Можно вопрос? — спросил он.
— Можно.
— Вы сказали, что лунный шёлк — только одна из техник. А что ещё? Какие ещё материалы вы используете для... для магии? — он произнёс это слово с лёгкой, пробной иронией, но без прежней резкости.
— Завтра, — сказала Алиса, усмехнувшись. — Приходите завтра — покажу. И, может быть, даже дам вам в руки челнок.
— Я не опоздаю, — пообещал он и впервые за вечер улыбнулся — широко, открыто, так, что резкие скулы смягчились, а в уголках глаз собрались морщинки.
Когда дверь за ним закрылась, Алиса прислонилась к косяку и выдохнула. Очень, очень медленно.
— Бабушка, — прошептала она в пустоту мастерской, — ты это видела? Если это твоих рук дело — то предупреждать надо.
Луна за окном молчала. Но ей показалось, или на одно короткое мгновение облака разошлись, и луч света — чистый, серебряный — упал прямо на дневник, лежавший на полке. На ту страницу, где бабушка Вера когда-то написала:
Алиса закрыла дневник и долго стояла в темноте, прижимая к груди пиджак, который так и забыла вернуть.
Глава 4. Теневые петли
Июнь в Петербурге — время, когда ночь не наступает вовсе, а лишь притворяется: небо гаснет до густо-синего, но на севере, над заливом, всё равно дрожит бледная, почти электрическая полоса. Однако в полнолуние эта иллюзия исчезает. Луна заливает город таким ярким, щедрым светом, что белая ночь отступает, становится просто фоном, размытым акварельным подмалёвком, а на первый план выходит она — огромная, круглая, золотисто-серебряная.
В такое полнолуние и было назначено первое совместное наблюдение.
Максим заехал за Алисой ровно в одиннадцать вечера на старой, но ухоженной «Ниве» — машине, которую он ласково называл «луноходом» и которая действительно напоминала небольшой вездеход: вся в царапинах, с багажником, забитым оборудованием, и с запахом нагретого металла и кофе внутри. Алиса вышла из подъезда, держа в руках корзинку с термосом и бутербродами, которые они с Соней на скорую руку соорудили час назад. Соня, конечно, не преминула прокомментировать: «Ночное свидание с астрофизиком? Алиса, это либо начало великой любви, либо сценарий для сериала про маньяков, но я в тебя верю».
«Рабочая поездка», — сухо отрезала тогда Алиса, хотя сердце колотилось так, что было слышно в ушах.
Сейчас она села на пассажирское сиденье, пристегнулась и молча кивнула Максиму. Он ответил коротким «добрый вечер», включил зажигание, и «Нива», чихнув, покатилась в сторону Московского шоссе. В салоне пахло кофе, старой обивкой и чем-то ещё — тем самым сухим, тёплым запахом, который она уже запомнила.
— На Пулковские высоты, — сказал он, не столько ей, сколько себе. — Там есть точка, где засветка минимальная. В городе в полнолуние смотреть неинтересно — луна слишком яркая, забивает всё остальное.
— А мы будем смотреть на что-то кроме луны?
— На луну в первую очередь. Но я покажу вам Юпитер, если повезёт. И, может быть, шаровое скопление в Геркулесе. — Он говорил спокойно, но Алиса заметила, как пальцы его слегка подрагивают на руле. Тоже волнуется? Или просто устал?
Они выехали за город. Огни витрин и фонарей сменились редкими фарами встречных машин, а потом и вовсе исчезли — дорога пошла вверх, петляя между холмами, поросшими соснами. Максим свернул на едва заметную грунтовку, и «Нива» запрыгала по ухабам. Ветки хлестали по бокам, где-то в лесу ухнул филин.
— Долго ещё? — спросила Алиса, вцепившись в ручку.
— Почти приехали. Это одно из моих мест. Знаю его уже лет десять.
Он заглушил двигатель на небольшой поляне, с которой открывался вид на город. Точнее, на россыпь огней внизу и на огромный, залитый лунным светом купол неба. Ветра здесь, на высоте, не было — стояла та особенная, звенящая тишина, в которой слышно собственное дыхание.
Алиса вышла из машины и замерла. Луна висела прямо перед ней — низкая, ещё чуть желтоватая у горизонта, но уже наливающаяся холодным серебром по мере того, как поднималась выше. Она была такая яркая, что на земле лежали чёткие, резкие тени — тени от сосен, от машины, от них двоих.
— Красиво, — выдохнула она.
— Да, — согласился Максим, уже вытаскивая из багажника кофр с телескопом. — Но мы сюда не за красотой. А за точностью.
— Вы невыносимы, — сказала Алиса, но без злобы.
— Знаю.
Он устанавливал телескоп быстро, уверенно — движения были отточены до автоматизма. Алиса смотрела, как его руки работают с треногой, с креплениями, с окулярами, и поймала себя на мысли, что в этих движениях есть своя, особая красота. Красота точности. Красота мастерства. Она, как человек, работающий руками, умела это ценить.
— Готово, — объявил он через четверть часа. — Идите сюда.
Она подошла. Телескоп был направлен на луну, и Максим, нагнувшись к окуляру, что-то подкручивал.
— Смотрите. Я настроил на терминатор — это граница света и тени. Здесь кратеры видны лучше всего.
Алиса приникла к окуляру. Первую секунду она ничего не видела — только размытый свет, — но потом глаз привык, и мир внутри телескопа обрёл резкость.
Это было невероятно.
Луна, которую она видела тысячи раз, знала наизусть в каждой фазе, которую ткала и рисовала, — эта луна вдруг оказалась совсем другой. Чужой. Незнакомой. Огромные, резко очерченные кратеры громоздились один на другой, отбрасывая длинные, чёрные тени; горные хребты тянулись через весь диск; «моря» — тёмные, гладкие равнины — казались бездонными. И всё это было так близко, так осязаемо, что у Алисы перехватило дыхание.
— Это... — она не нашла слов.
— Кратер Коперник, — сказал Максим у неё над ухом. — Видите центральную горку? Это пик, поднявшийся после удара. А вот эти светлые лучи вокруг — выбросы породы, разлетевшиеся на сотни километров. Этому кратеру около восьмисот миллионов лет. Для луны — почти молодость.
— Поразительно, — прошептала Алиса, не отрываясь от окуляра. — Она такая... мёртвая. И одновременно живая.
— Мёртвая геологически. Но живая в смысле динамики — метеориты падают до сих пор, поверхность меняется, просто очень медленно. Луна не застыла. Она просто живёт в другом темпе.
Он говорил, а Алиса всё смотрела. Потом он предложил поменять окуляр на более сильный, и они вместе склонились над телескопом. Именно в этот момент — когда он показывал ей цепочку кратеров в районе Моря Дождей — его рука, лежавшая на трубе телескопа, случайно коснулась её плеча.
Случайно ли?
Алиса замерла. Прикосновение было лёгким — едва ощутимым сквозь ткань её ветровки, — но по телу пробежал странный, горячий ток. Она не отстранилась. И он не убрал руку. Прошла секунда, две, три — целая маленькая вечность, втиснутая в несколько ударов сердца. Алиса чувствовала тепло его ладони, и это тепло казалось ей более реальным, чем всё остальное: луна в окуляре, сосны вокруг, далёкие огни города.
— Алиса... — начал он, и голос прозвучал незнакомо — глухо, словно через силу.
— Да?
— Посмотрите сюда. Вот этот кратер называется Платон. А рядом — Альпийская долина. Это разлом, который видно даже в бинокль.
Он убрал руку. Быстро, резко, как отдёргивают от горячей плиты. Отошёл на шаг и принялся поправлять треногу, хотя в этом не было никакой необходимости.
Алиса выпрямилась. Внутри у неё всё дрожало — не от холода, а от этой внезапной, оборванной близости. Она не понимала, что это было. То ли он сам испугался, то ли просто вспомнил о профессиональных границах. Но почему тогда в его голосе прозвучала эта глухая, сдавленная нота?
— Я привезла чай, — сказала она нарочито ровным тоном. — И бутерброды. Вы, наверное, голодны?
— Да. Спасибо. Чай — это хорошо.
Они отошли от телескопа. Максим вытащил из багажника два складных стула, потом собрал небольшой костерок в заранее обустроенном кострище — явно не впервые. Огонь занялся быстро, весело, и языки пламени заплясали, отбрасывая причудливые тени на лица. Алиса разлила чай по металлическим кружкам. Пахло дымом, хвоей и мятой.