Анна Дельман – Сотканы из лунного света (страница 3)

— Моя любимая, — сказала Вера Игнатьевна, перехватив взгляд Алисы. — Ленинградская школа, 1978 год. Автор — Клавдия Смирнова. Слышали о такой?

— Нет, — честно призналась Алиса.

— И не услышите. Она умерла в безвестности. А между тем это единственная в своём роде попытка передать лунную топографию через текстуру ткани. — Галеристка села за стол, жестом приглашая Алису располагаться. — Именно Смирнова навела меня на мысль, что луна и текстиль связаны глубже, чем кажется. Вы, я знаю, понимаете это и без меня.

— Понимаю, — тихо сказала Алиса, убирая папку на колени.

— Тем лучше. — Вера Игнатьевна затушила мундштук в тяжёлой пепельнице. — Теперь слушайте внимательно. Проект, который я затеяла, необычен не только масштабом. Он — про пересечение двух языков. Языка науки и языка искусства. На западе это называют science art, но мне термин не нравится. Я называю это «звёздным станком» — когда научные данные становятся основой, а художественное видение — утком. Понимаете?

Алиса кивнула. Метафора была ей близка.

— Я хочу, чтобы каждый гобелен серии «Фазы Луны» был точен с научной точки зрения и безупречен с художественной. Чтобы зритель, глядя на вашу работу, одновременно видел и реальную, астрономическую луну, и ту, что живёт в мифах, в поэзии, в снах. И для этого мне нужен тандем. Вы — как художник. И человек, который знает о луне всё.

— Научный консультант?

— Да. Его зовут Максим Ершов. Астрофизик из Пулково. Автор монографии «Луна: от мифа к спектрограмме». Блестящий учёный и, как вы скоро убедитесь, человек...

Вера Игнатьевна сделала паузу, подбирая слово.

— Непростой, — закончила она. — Он скептик, циник и терпеть не может ничего, что не укладывается в его картину мира. Я вас предупредила.

— А зачем тогда...

— Затем, что он лучший. И затем, что его скепсис — это точильный камень. Если ваша идея переживёт столкновение с ним, она переживёт всё. Публику. Критику. Время.

Алиса хотела ответить, но в этот момент в прихожей звякнул колокольчик входной двери, и через секунду в проёме кабинета возник мужчина.

Она увидела его силуэт прежде, чем лицо: высокий, сутуловатый, в тёмной водолазке и узких брюках, с планшетом под мышкой. Волосы — тёмные, чуть вьющиеся, растрёпанные то ли ветром, то ли привычкой запускать в них пальцы. Лицо — с резкими, будто прочерченными одной сильной линией скулами и тяжёлым, неулыбчивым ртом. И глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с таким выражением, будто он только что решил сложную задачу и остался недоволен ответом.

Максим Ершов. Научный консультант.

— Не опоздал? — спросил он вместо приветствия, и голос у него оказался низкий, с лёгкой хрипотцой — голос человека, который много молчит и мало спит.

— Почти, — ответила Вера Игнатьевна. — Знакомьтесь. Алиса Градова — текстильный художник, реставратор. Максим Ершов — астрофизик.

Максим перевёл взгляд на Алису. Она почувствовала, как этот взгляд скользнул по ней — оценивающе, быстро, без тени теплоты. Он не то чтобы рассматривал её — он скорее сканировал, как сканируют неизвестный объект: классифицировать, занести в каталог, определить потенциальную опасность.

— Здравствуйте, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Добрый день. — Он сел на второй стул, положил планшет на стол и скрестил руки на груди — закрытая поза, отгораживающая.

— Итак, — Вера Игнатьевна откинулась на спинку стула, явно наслаждаясь ситуацией, — поскольку вы оба согласились участвовать в проекте, предлагаю начать с представления идей. Алиса, покажите, пожалуйста, ваши эскизы. Максим, вы потом покажете свои материалы. Я хочу, чтобы вы увидели подходы друг друга.

Алиса развязала тесёмки папки. Руки слегка дрожали — она надеялась, что это незаметно. Вынула альбом: большой, формата А3, в обложке из серого полотна. Раскрыла на первой странице.

— Это не готовые эскизы гобеленов, — сказала она, стараясь обращаться к обоим, но глядя в основном на Веру Игнатьевну, — это, скорее... образный ряд. Моё ощущение лунных фаз.

На первом листе было новолуние — или, вернее, его отсутствие. Чёрная бумага, на которой серебряным карандашом был процарапан тончайший, едва заметный контур невидимого диска, окружённого россыпью звёзд. Ниже — намётка: «Гобелен №1. Новолуние. Основа — чёрный шёлк, уток — серебряная нить. Эффект невидимого присутствия. Луна, которая есть, но не видна».

— Я хочу, чтобы каждый гобелен передавал не только астрономическую фазу, но и её... психологическое состояние, что ли. Новолуние — это тишина, обещание, начало. Тьма, которая не пугает, а укачивает.

Она перевернула страницу. Молодой месяц — узкий серп, обведённый жемчужным свечением. Рисунок был стилизован под восточную миниатюру, с тонкими растительными орнаментами по краям.

— Первая четверть. Растущая луна. Это — надежда, рост, движение вперёд. Я вижу это в оттенках серебра и зелени...

— Простите, — перебил Максим. Голос у него был ровный, но в этом ровном тоне звенела едва уловимая ирония. — Можно вопрос?

Алиса подняла голову. Встретилась с ним глазами и вдруг поняла, что весь её тщательно выстроенный покой сейчас разлетится вдребезги. Она это почувствовала — как чувствуют приближение грозы по запаху озона.

— Конечно.

— Вы сказали «надежда, рост, движение». Это ваша личная интерпретация или она на чём-то основана?

— На мифологии. На архетипах. На...

— На мифологии, — повторил он, и это прозвучало почти как приговор. — Алиса, — он впервые назвал её по имени, и от этого стало только хуже, — проект предполагает научную точность. Вы знаете, что серп луны в первой четверти освещён солнцем под углом ровно в девяносто градусов? Что либрация по долготе в этот момент достигает максимума? Что поверхность в районе терминатора даёт самые длинные тени, позволяющие изучать рельеф?

Алиса сглотнула. Вера Игнатьевна молчала, наблюдая.

— Я знаю, — сказала она, чувствуя, как горят щёки. — Я не имела в виду, что астрономическая точность не важна. Я говорила о художественной концепции.

— Концепция без фактов — это просто вышивка крестиком, — отрезал Максим. — Если мы делаем проект с претензией на science art, то каждая деталь должна быть верифицируема. Иначе это дилетантство.

В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как на Моховой проехал трамвай и где-то вдалеке залаяла собака.

Алиса медленно закрыла альбом. Внутри у неё что-то дрожало — не страх, не обида, а холодная, твёрдая злость. Та самая злость, которая в детстве помогала ей не плакать, когда дразнили в школе, а во взрослой жизни — выдерживать капризы заказчиков.

— Позвольте и мне задать вопрос, — сказала она, и голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Вы, как я понимаю, консультант. Ваша задача — помочь мне сделать гобелены точными с научной точки зрения. Так?

— Так.

— Тогда объясните, почему вы начинаете разговор с оскорбления?

Максим чуть приподнял бровь. Вера Игнатьевна, которую ситуация явно забавляла, чуть подалась вперёд.

— Я не оскорблял вас.

— Вы назвали мою работу дилетантством. Вы увидели два эскиза из двенадцати и уже вынесли приговор. Вы, — она наклонилась вперёд, и серебряная нить, вплетённая в ворот её платья, блеснула в свете лампы, — даже не спросили, что означают орнаменты. А они, между прочим, основаны на траекториях лунной либрации. Я их изучала. Сама. Перед тем, как рисовать.

Максим чуть сощурился. Что-то в выражении его лица изменилось — может быть, на долю градуса, но изменилось. Исчезла та лёгкая, презрительная скука, с которой он слушал её минуту назад.

— Орнаменты основаны на траекториях либрации?

— Да. Вот этот завиток, — она снова раскрыла альбом, ткнула пальцем в рисунок, — это визуализация лунной либрации по широте за месяц. Этот — по долготе. Я взяла реальные графики из открытых источников NASA и перевела их в орнамент. Это не просто «красивый узор». Это тот же самый научный факт, но выраженный другим языком.

В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой — не напряжённой, а задумчивой. Максим смотрел на рисунок, и Алиса видела, как в его глазах происходит какая-то быстрая, почти механическая работа: анализ, сравнение, переоценка.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Это интересно.

— Это интересно? — Вера Игнатьевна рассмеялась. — Максим Андреевич, вы только что получили по носу от художницы, а говорите «интересно»? Я думала, вы будете спорить дальше.

— Я учёный, а не спорщик, — сухо ответил он. — Если факты говорят не в мою пользу, я это признаю. — Он перевёл взгляд на Алису. — Я погорячился с формулировкой «дилетантство». Приношу извинения.

Это было сказано ровно, без особого тепла, но и без фальши. Алиса почувствовала, как отпускает — не до конца, но достаточно, чтобы разжать пальцы, вцепившиеся в альбом.

— Я принимаю извинения, — сказала она. — Теперь ваша очередь показывать материалы.

Максим открыл планшет. На экране высветилась презентация — сухая, академическая, с таблицами и графиками. Он пролистнул несколько слайдов: схема лунных фаз с указанием точных углов, спектрограммы отражённого света, карта лунной поверхности с координатной сеткой.

— Вот это — научная база, которую я предлагаю использовать. Каждая фаза должна быть воспроизведена с точностью до угла терминатора. Я могу предоставить снимки высокого разрешения для любого участка поверхности. Также я настаиваю на том, чтобы цвета гобеленов соответствовали реальной минералогической карте луны. Море Спокойствия — базальтовое, тёмно-серое с синеватым отливом. Море Дождей — более тёмное, с коричневатыми включениями. Кратер Тихо...