Анна Дельман – Сотканы из лунного света (страница 2)

И вот — позвонила.

— Максим Андреевич, — проскрипела трубка её узнаваемым, чуть прокуренным голосом. — Не слишком поздно?

— Для меня — нет. Для нормальных людей — да.

— Отрадно. Слушайте внимательно. Я делаю большой текстильный проект. Двенадцать гобеленов, тема — «Фазы Луны». Мне нужен научный консультант. Человек, который разбирается в луне лучше, чем кто-либо в этом городе. И который не станет петь дифирамбы художнице, а скажет ей правду: вот здесь у вас, барышня, кратер не той формы.

Максим хмыкнул. Идея соединить науку с ткачеством звучала настолько абсурдно, что заинтриговывала.

— Зачем вам это? Серьёзно — зачем текстилю наука?

— А вы приходите — и узнаете, — в её голосе послышалась улыбка. — Гонорар обсудим отдельно. И, кстати, часть ваших лунных снимков я хочу включить в экспозицию. Публика увидит то, что вы делаете. Это же ваша мечта, насколько я поняла?

Максим помолчал. Мечта — громкое слово. Но да, он много лет пытался пробить идею выставки астрофотографии для широкой публики. Наука не должна прятаться в академических журналах. Луна принадлежит всем, а не только физикам.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте встретимся.

— В среду, одиннадцать утра, галерея «Серебро». И, Максим Андреевич...

— Да?

— Будьте помягче с художницей. Она талантлива, но... хрупкая. Как лунный свет.

Он хотел ответить, что лунный свет не хрупкий, а просто отражённый, но Вера Игнатьевна уже повесила трубку.

Максим откинулся в кресле. За окном башни небо уже заметно посветлело. Луна, за которой он наблюдал, окончательно растворилась в утренней дымке, уступая место солнцу. Через пару часов начнётся обычный рабочий день: семинар, аспиранты, отчёты, спектрограммы. Но вместо привычного удовлетворения от проделанной работы он вдруг почувствовал странную пустоту.

Вера сказала: «хрупкая, как лунный свет». Интересно, что за художница? Какая-нибудь очередная экзальтированная особа с браслетами из лунных камней и верой в астропрогнозы? Таких он за свою жизнь повидал достаточно. Они приходили на экскурсии в обсерваторию, ахали, глядя в телескоп, а потом спрашивали: «А правда, что в полнолуние нельзя стричься?». Он всегда отвечал: «Правда. У меня нет статистических данных, но ножницы в полнолуние тупятся». Шутка была не смешная, но он улыбался — по долгу службы.

Максим встал, потянулся до хруста в позвоночнике. Подошёл к окну. Вид с Пулковских высот открывался великолепный: город лежал внизу, в лёгкой утренней дымке, ещё не проснувшийся, притихший. Петербург сверху всегда казался ему игрушечным макетом, чётко расчерченным линиями проспектов и каналов. Упорядоченным. Логичным.

Но он знал, что это иллюзия. Вблизи город был хаосом — как и всё на свете. Хаосом эмоций, случайностей, нелепых совпадений и необъяснимых трагедий.

Он перевёл взгляд на фотографию, стоявшую на краю стола. Девушка с русыми волосами улыбалась в объектив, на фоне Невы и разведённого моста. Лена. Она любила эту фотографию, говорила: «Тут я настоящая, видишь?». Максим видел. Он вообще многое видел тогда — и не уберёг.

Снимок стоял так, что лунный свет, падая из окна в определённые ночи, касался её лица. Раньше Максим поворачивал рамку — теперь перестал. Что-то в этом жесте было правильное. Словно луна, которую он так отчаянно препарировал всю жизнь, всё равно оставалась связана с тем, что он потерял.

Он не позволил себе развить эту мысль. Захлопнул ноутбук, взял остывшую кружку и направился к кофемашине. Через четыре часа ему предстояло читать лекцию аспирантам о спектральном анализе лунной поверхности. А через два дня — встреча с неведомой художницей, которая, видимо, думает, что луна состоит из серебряной пряжи и девичьих грёз.

Ну что ж. По крайней мере, будет интересно поспорить.

Он налил себе свежий кофе и не заметил, что машинально, как делал каждое утро последние несколько лет, бросил взгляд на фотографию и едва слышно — одними губами — прошептал:

— Здравствуй.

Через несколько минут, но с другой стороны города, Алиса, укутавшись в старый бабушкин палантин, стояла на крыше своей мастерской и смотрела, как солнце поднимается над городом. Луна уже совсем исчезла — растворилась без следа, как серебряная нить, упавшая в воду. Но она знала, что вечером та вернётся. Всегда возвращается.

Внизу, на столе, остался светиться экран ноутбука с подтверждением встречи. На станке сохла законченная миниатюра — «Лунная дорожка». А в душе у Алисы, поверх привычной, глухой тревоги, впервые за долгое время прорастало что-то новое — предчувствие. Или надежда.

Она ещё не знала, что её бабушкин дневник, лежащий на полке, хранит упоминание некоего астронома с инициалами К.М. И уж точно не знала, что у человека, с которым ей предстоит работать, — тёмные, почти чёрные глаза, резкие скулы и та же фамилия, что и у того астронома из 1965 года.

Но нить уже была заправлена в основу. И станок судьбы, скрипнув, пришёл в движение.

Глава 2. Звёздный станок

Галерея современного текстиля «Серебро» располагалась в бывшем доходном доме на Моховой улице — в том изгибе, где город начинает тихо, почти незаметно перетекать из парадного имперского великолепия в уютную, чуть обветшалую интеллигентность. Вход был с тихого двора-колодца: никаких кричащих вывесок, только небольшая латунная табличка у массивной дубовой двери и витрина, в которой сейчас висело панно из серого, лунного оттенка шёлка, расшитого стеклярусом.

Алиса пришла за пятнадцать минут до назначенного срока. Она всегда приходила заранее — не из вежливости, а из тайного, тщательно скрываемого страха опоздать. Бабушка говорила: «Опоздание — это неуважение к чужому времени». И Алиса впитала это правило намертво, вместе с привычкой здороваться с луной и никогда не начинать работу в новолуние.

Сейчас она стояла перед дверью, нервно разглаживая невидимые складки на подоле платья. Оделась она продуманно и слегка непривычно для самой себя: вместо обычных джинсов и заляпанной краской туники — длинное платье цвета тёмного серебра с ручной вышивкой по вороту (её собственная работа, ещё с третьего курса), замшевые балетки, волосы убраны в низкий пучок. В руках — большая папка с эскизами и потёртая коленкоровая тетрадь: бабушкин дневник за 1965-1967 годы.

На самом деле, Алиса волновалась так, что кончики пальцев покалывало. Она вчера почти не спала — сначала листала дневник, перечитывая полустёртые записи, потом рисовала эскизы, пытаясь угадать, что именно понадобится показать галеристке. А потом поняла, что делает это зря — лучше прийти с тем, что уже есть, с тем, во что веришь сама. Дневник и альбом. Два главных артефакта её жизни.

Она глубоко вдохнула, толкнула дверь и вошла.

Внутри было полутемно и прохладно. Такой свет — приглушённый, рассеянный, льющийся откуда-то сверху, будто сквозь облака, — Алиса узнала мгновенно: Вера Игнатьевна знала толк в экспозиционном освещении. Никаких жёстких теней, никакой желтизны — только ровное, чуть холодноватое сияние, в котором текстиль на стенах выглядел живым. Гобелены, панно, объёмные вышивки — они висели в простенках и нишах, подсвеченные так, что ткань дышала, переливалась, и казалось, что можно разглядеть каждый уток, каждую ворсинку.

Алиса замерла перед одной из работ — огромным, метра два в высоту, панно «Северное сияние». Оно было сделано из натурального шёлка холодной окраски: изумрудные, фиолетовые, серебряные нити перетекали друг в друга, как настоящее полярное свечение. Это была работа мастера, которого Алиса знала заочно — Елены Кротовой, ученицы бабушкиной подруги. Она рассматривала стежки, почти физически ощущая, как радость узнавания смешивается с уколом зависти: «Я так не умею. Пока не умею».

— Это ловить очень трудно, — раздался голос из глубины галереи, — момент, когда свет падает под углом ровно в семь градусов к основе. Кротова три месяца выставляла лампы.

Алиса обернулась. Вера Игнатьевна Томилина стояла в проёме арочного прохода, ведущего во второй зал, и курила свой неизменный мундштук, который на этот раз даже был зажжён. Высокая, худая, в чём-то бесформенном и дорогом — то ли кардигане, то ли халате из плотного японского хлопка, — с серебряной стрижкой ёжиком и глазами навыкате, умными и слегка насмешливыми.

— Здравствуйте, Алиса. Пунктуальность красит мастера.

— Здравствуйте, Вера Игнатьевна. — Алиса слегка поклонилась, чувствуя себя неловко. — Спасибо, что пригласили.

— Пока не за что. Пойдёмте в кабинет. Через десять минут подойдёт научный консультант, и я хочу успеть сказать вам пару вещей до его прихода.

Они прошли через анфиладу залов, где Алиса едва успевала вертеть головой по сторонам, выхватывая детали: панно из переработанного денима, абстрактный триптих из конского волоса, витрина с миниатюрами XIX века. Галерея была не просто коммерческой точкой — это был музей, кураторский проект, собранный с безупречным вкусом. И Вера Игнатьевна явно была его душой.

Кабинет оказался за стеклянной перегородкой в дальнем конце анфилады. Ничего лишнего: стальной стол, два стула, жёсткий диван, на стене — одна-единственная работа: чёрно-белый гобелен, изображающий лунную поверхность, вытканный крупными, грубыми узлами, напоминающими кратеры.