Анна Дельман – Обнажая сердца (страница 2)

До четверга оставалось три дня.

Три дня до того момента, как два циника, два профессионала, два человека с разбитыми сердцами сядут друг напротив друга и начнут игру, правила которой ещё никто не придумал. Игру, в которой не будет победителей. Игру, в которой проигравший обретёт всё.

Но пока они оба этого не знали.

Пока они просто смотрели на один и тот же дождливый московский вечер и думали друг о друге.

Глава 2. Человек без лица

София Светлова шла на встречу с легендой, вооружившись блокнотом, ручкой и абсолютной уверенностью в собственной правоте. Она ещё не знала, что легенды имеют свойство разрушаться при первом же столкновении с реальностью — особенно если реальность эта носит имя Артём Ростов и смотрит на тебя так, словно видит насквозь.

Книжный клуб «Между строк» прятался в одном из арбатских переулков так умело, что София дважды прошла мимо нужной двери. Никакой вывески, только старая бронзовая табличка с выгравированной строкой из Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Она хмыкнула — любимая цитата её редактора Аллы Борисовны, которую та вешала на каждый дедлайн, и толкнула массивную деревянную дверь.

Внутри пахло старой бумагой, воском и едва уловимым сандалом. Полутьма расступалась неохотно, обнажая бесконечные стеллажи, уходящие под потолок, и узкую винтовую лестницу, терявшуюся где-то вверху. Где-то тикали напольные часы — старые, с маятником, отсчитывающие не столько время, сколько вечность.

— Вы, должно быть, София Светлова.

Голос раздался откуда-то слева, из алькова, скрытого бархатной портьерой. София повернулась и замерла.

Она ожидала увидеть кого угодно. Стареющего денди с шейным платком. Лысеющего профессора в твидовом пиджаке. Уставшую женщину за пятьдесят, прячущуюся за мужским псевдонимом. Она перебрала в голове десяток версий — все те, что годами муссировала литературная общественность.

Реальность не совпала ни с одной.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, поджарый, в тёмном свитере с высоким горлом и простых чёрных джинсах. Никакой «литературной» атрибутики — ни очков в роговой оправе, ни шарфа, ни трубки. Только резко очерченные скулы, твёрдая линия рта и глаза — светлые, серо-стальные, смотревшие на неё с холодным, оценивающим прищуром.

Он не был красив в привычном глянцевом смысле. Он был... опасен. Так опасны старые зеркала, в которых не знаешь, увидишь ли собственное отражение или чужую тень.

— А вы, должно быть, тот самый миф, — ответила София, беря себя в руки. — Или всё-таки коллектив авторов? Я слышала, вас как минимум трое.

— Всего один. Но, уверяю вас, этого достаточно.

Он отступил вглубь алькова, жестом приглашая её следовать за ним. Там обнаружился круглый стол, два кресла, торшер с абажуром цвета бордо и маленький столик с графином воды и двумя стаканами. Никаких диктофонов, никаких камер — всё, как он и требовал.

София села, положила блокнот на стол, демонстративно раскрыла его на чистой странице. Ручка легла под пальцы привычным холодком.

— Итак, господин Астров. Или мне называть вас по имени? — она подняла бровь. — Вы ведь понимаете, что после десяти лет молчания первый вопрос, который я обязана задать, — «почему сейчас»?

Он сел напротив. Не развалился, не скрестил руки на груди — просто сел, положив ладони на подлокотники, и уставился на неё с той же холодной внимательностью.

— Потому что вы написали правду.

София опешила, но не подала виду. За пять лет в журналистике она научилась держать лицо даже тогда, когда собеседник выбивал почву из-под ног.

— Простите? — переспросила она нейтрально. — В моей рецензии не было ни слова правды. Я назвала ваш роман «слащавым самообманом» и «картонной сказкой для инфантильных мечтателей». Вы это называете правдой?

— Нет. — Он чуть наклонил голову. — Правда в том, что вы не верите ни единому слову из того, что написали.

В комнате стало тихо. Часы за стеной пробили четверть — низкий, тягучий звук прокатился по тишине и затих.

— Объяснитесь, — произнесла София ледяным тоном.

— С удовольствием. — Артём взял стакан с водой, сделал глоток, не сводя с неё глаз. — Вы написали, что любовь не исцеляет. Что это «бой без правил». Что мои герои — «картонные фигурки», а их чувства — «сентиментальный самообман». Всё верно?

— Допустим.

— Это не литературная критика, София. — Он впервые назвал её по имени, и от этого простого жеста по спине пробежал холодок. — Это попытка убедить саму себя. Вы не со мной спорите. Вы спорите с кем-то, кто когда-то причинил вам боль. И вы кричите на весь мир, что любви не существует, только для того, чтобы больше никогда не обжечься.

София почувствовала, как внутри поднимается волна гнева — горячая, почти неуправляемая. Она подавила её усилием воли и улыбнулась — той самой опасной улыбкой, которую коллеги называли «улыбкой кобры перед броском».

— Знаете, господин Астров, — произнесла она, отчеканивая каждое слово, — это очень удобная позиция. Обвинить критика в личных травмах — и можно не отвечать за качество текста. Вы, кажется, забыли, что я профессионал. А профессионалы не проецируют. Они анализируют.

— Профессионалы не проецируют, — согласился он. — Но вы не просто профессионал. Вы — человек, который боится.

— Я не боюсь.

— Боитесь. — Он подался вперёд, и в серых глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла распознать. — Боитесь признать, что где-то глубоко внутри вам хочется, чтобы всё, о чём я пишу, оказалось правдой. Чтобы любовь действительно могла исцелять. Чтобы можно было довериться — и не получить удар в спину. Чтобы однажды проснуться утром и понять: вот он, тот самый человек, с которым можно снять доспехи.

Слова падали в тишину, как камни в воду. София смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не от страха — от ярости. От того, что он попал. Попал в самую точку, в которую она сама себе запрещала целиться.

— А вы, значит, верите во всё это? — спросила она с издевкой. — Вы, человек, который десять лет прятался от мира? Вы пишете про доверие, но сами боитесь показать лицо. Где логика?

— Логика в том, что я знаю цену словам, — ответил он тихо. — Я пишу про то, что потерял. А вы пишете про то, во что боитесь поверить. Кто из нас честнее?

Повисла пауза. София поняла, что интервью давно перестало быть интервью. Это была дуэль. И она не собиралась проигрывать.

— Хорошо, — сказала она, захлопывая блокнот. — Я, кажется, поняла, зачем вы меня позвали. Вы хотели не интервью. Вы хотели высказать мне всё, что думаете о моей рецензии. Что ж, вы высказались. Я услышала. Могу я идти?

Она начала подниматься, но он остановил её коротким движением ладони.

— Подождите. Я позвал вас не для того, чтобы спорить.

— А для чего же?

Он помолчал. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, плотно сжатые губы, напряжённый взгляд.

— Я хочу предложить вам пари, — произнёс он наконец.

София замерла. Медленно, очень медленно опустилась обратно в кресло.

— Пари? — переспросила она. — Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Что за пари?

Он выдержал паузу, как заправский рассказчик, и София вдруг поняла, что перед ней не просто писатель. Перед ней человек, который знает, как держать внимание зала. Даже если зал состоит из одного-единственного зрителя.

— Месяц, — сказал он. — Тридцать дней. За это время я организую для вас тридцать свиданий. Каждое — по мотивам одного из классических романтических сюжетов. Прогулка под дождём, ужин при свечах, встреча на крыше, танец в пустом зале — всё, что вы высмеиваете в своих рецензиях. Всё, во что вы не верите.

— Вы в своём уме? — вырвалось у неё.

— Возможно, нет. Но это не важно. Важно другое: если по истечении месяца вы не влюбитесь, я публично признаю вашу правоту. Напишу статью, дам интервью, выступлю с заявлением — что угодно. «София Светлова была права, А. Астров — создатель слащавых сказок, не имеющих отношения к реальности». Представляете заголовок?

Представила. И заголовок, и тираж, и реакцию читателей. Это была бы бомба. Та самая сенсация, о которой говорила Алла Борисовна. Вот только...

— А если я... — она запнулась. — Что, если по истечении месяца что-то изменится?

— Если вы влюбитесь, — он произнёс это просто, без усмешки, без вызова, — то вы публично признаете, что были неправы. Что любовь существует. Что она стоит того, чтобы в неё верить. Что мои книги — не сказки, а... скажем так, допустимая реальность.

София расхохоталась. Смех вышел резким, почти лающим — так она смеялась только в моменты крайнего удивления.

— Вы это серьёзно? Месяц свиданий — и я влюблюсь? В вас?

— Боитесь проиграть? — Он пожал плечами.

— Я не боюсь, — отрезала она. — Я просто не понимаю, зачем вам это. В чём ваша выгода?

Он ответил не сразу. Встал, подошёл к окну — там, за тяжёлыми шторами, угадывался вечерний город, мокрый после недавнего дождя. Когда он снова повернулся к ней, в его глазах читалось что-то, чего она не ожидала увидеть. Не азарт игрока. Не самодовольство победителя. Что-то другое.

— Моя выгода в том, чтобы доказать самому себе, что я не зря пишу, — сказал он тихо. — Что всё, о чём я рассказываю, — возможно. Хотя бы для кого-то. Хотя бы для вас.

В комнате снова стало тихо. София смотрела на него и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями брони, которые она выстраивала годами, шевелится что-то похожее на... интерес? Любопытство? Азарт?